Я хотела сбежать от мужа к Смоктуновскому

НАРОДНАЯ артистка России Ангелина Вовк в прекрасной форме, пестует десяток своих крестников, купается зимой в проруби и отплясывает на дискотеках. А в дни юбилеев, когда речь заходит о возрасте, кокетливо уточняет: «Пусть мне, как и Людмиле Гурченко, всегда будет 39 лет!»

Автор: Андрей ДОМНИЧ

Сайт: Аргументы И Факты

НАРОДНАЯ артистка России Ангелина Вовк в прекрасной форме, пестует десяток своих крестников, купается зимой в проруби и отплясывает на дискотеках. А в дни юбилеев, когда речь заходит о возрасте, кокетливо уточняет: «Пусть мне, как и Людмиле Гурченко, всегда будет 39 лет!»

«Я родилась в Сибири!»

— «Я РОДИЛАСЬ в Сибири!» — эта песня про меня. На свет я появилась в маленьком поселочке в Иркутской области: шла Вторая мировая война, и там находилась военно-воздушная база, где мой отец служил летчиком-истребителем. После авиакатастрофы он чудом остался жив и летал уже в личном экипаже маршала Тимошенко. В итоге он все равно не ушел от своей судьбы — разбился. В югославских горах их экипаж в полном тумане доставлял целую группу генералов на какое-то секретное совещание. В районе местечка Овала самолет в тумане врезался в горы. Там, в Овале, стоит памятник советским летчикам, погибшим во время Великой Отечественной войны. Так что официальная могила моего отца там, в Югославии. После его гибели мы уехали в Москву, мне два года тогда было, потом жили какое-то время на Украине.

— Поближе к корням, как говорится? Фамилию-то всю жизнь украинскую носите, даже в двух браках ее бережно сохранили.

— Есть такой приток Днепра — река Вовча, то есть Волчья. Вот там, в Днепропетровской области, и родился мой отец, оттуда и фамилия. До войны он учился в Харьковском авиационном училище. Позже, после его смерти, когда я бывала на его родине, вся деревня хором утверждала, что я — вылитый отец. Когда узнавали, что я и есть дочь погибшего Михаила Вовка, многие плакали. Ведь все его любили: он был душой компании, играл на гитаре и прекрасно пел, по отзывам — был очень эрудированным и умным. Что касается фамилии, то на всю жизнь запомнила письмо маленького мальчика с Украины, который обожал мои выпуски «Спокойной ночи, малыши!». Он написал, что очень меня любит и что фамилия моя в переводе с украинского означает «волк». Волка он страшно не любит, а меня — наоборот. И поэтому просит разрешения называть меня «тетя Лина Зайчик».

«Называли колдуньей и хотели познакомиться…»

— ШКОЛУ вы заканчивали в районе московского аэропорта Внуково и, насколько я знаю, ориентировали себя на Институт иностранных языков имени Мориса Тореза.

— Как у всякой девочки, круг моих интересов был достаточно широк. Я хотела стать балериной, певицей, врачом, стюардессой (аэропорт Внуково все-таки!) и, наконец, переводчицей. Не было тогда каких-то особых возможностей для развития необходимых навыков и знаний, которые сегодня есть у детей состоятельных родителей. Зато везде и всюду были бесплатные кружки: я увлекалась спортом, ходила в танцевальный и драматический кружки, а потом — в драматическую студию при Дворце пионеров на Новослободской.

— В девятом классе вы, кажется, участвовали в конкурсном телевизионном отсмотре на Шаболовке.

— Совершенно верно. Я отправила на Шаболовку свою фотографию, получила приглашение. Первый тур прошла успешно — читала «Тупейного художника» Лескова. Но на втором туре черт дернул меня показать монолог Натальи перед попыткой самоубийства из «Тихого Дона» Шолохова. Разумеется, мне не хватило ни женского опыта, ни драматизма. Это, наверное, выглядело очень смешно. Поэтому мне сказали: «Ты девочка, конечно, хорошая, но приходи к нам, когда окончишь школу». Я, как ни странно, ничуть не расстроилась. Продолжала ходить на курсы английского языка на Арбат. Наша педагог с курсов жила как раз в Собиновском переулке, где ГИТИС. Она часто приглашала нас к себе домой. Мне вообще в жизни очень везло на уникальных и талантливых учителей, которые совершенно потрясающе ко мне относились. Я выросла в лесу, и во мне, видимо, было что-то такое, чего не было в окружающей жизни. Видите ли, те, кто живет в лесу, несут в себе некую ауру: она не видна вооруженным глазом, но все ее чувствуют. Я была худенькая и стройная красавица с длинными белокурыми (натуральными!) волосами и серо-голубыми глазами. Как раз в то время на широких экранах прошел фильм «Колдунья» с Мариной Влади в главной роли. Этот образ стал необычайно популярным. Когда я шла по улице, молодые люди разворачивались на 180 градусов и шли за мной по пятам. Называли колдуньей и всячески со мной старались познакомиться.

«Готовилась в стюардессы, а угодила — в актрисы!»

МЫ ШЛИ по Собиновскому переулку от нашего педагога. В тот раз мы распевали песенки на английском языке: учительница считала, что так лучше язык усваивается. Я была тем вечером в ударе, и, когда мы с подругой, проходя мимо ГИТИСа, увидели объявление о приеме, подруга сказала: «А почему бы тебе не попробовать сначала поступать сюда? Ведь экзамены-то в иняз позже!» Действительно, а почему бы и нет? Попробовала — и поступила. Хотя в душе видела себя стюардессой и даже сделала несколько пробных полетов именно как стюардесса, но потом мама резко передумала: «Папа разбился, вот я и за тебя боюсь!» В общем, не стала я ее травмировать и в стюардессы не пошла.

«Вовк — это абитуриент, который идет по блату!»

КУДА бы я ни пришла, все со мной с удовольствием разговаривали. Мальчишки пытались ухаживать за мной, а девчонки — поголовно хотели дружить. Удивительно, но ни зависти, ни недоброжелательства я не ощущала. У меня самой складывалось ощущение, что я — всеобщая любимица. Уже в институте все девчонки предлагали мне с ними дружить, а мальчишки на переменках сразу брали в плотное кольцо. Дело доходило до того, что мой педагог Конский неоднократно меня предупреждал: «Вовк! Если я выйду на перемену и увижу возле тебя толпу мужчин, я тебя выгоню из института!» Поэтому во время перемен мне какое-то время приходилось прятаться. Меня любили педагоги, мне давали зеленую улицу там, где, казалось, зеленый свет вообще ни для кого не зажигается. Причем сложилось так еще до начала занятий. Когда еще никто не знал результатов зачисления, мне по секрету в приемной комиссии шепнули, что я прошла. Я радостная и с чистой совестью уехала к подруге в гости в Питер. Когда вечером все претенденты столпились у списков поступивших и увидели фамилию «Вовк», то сразу стали гадать, кто этот загадочный А. Вовк. Ведь его рядом со списками не было. Тогда все и решили, что этот Вовк — тот самый абитуриент, который идет по блату и которому не надо подходить ни к каким спискам.

— В ГИТИС попасть с улицы довольно непросто. Наверняка с вами на курсе училось не только много знаменитых отпрысков, но и будущих знаменитостей.

— Отпрысков? Ну разве что Алла Стаханова — дочь знаменитого шахтера Алексея Стаханова. Была ли она принята за заслуги отца-героя? Ну, наверное. А вообще-то она была красивая девочка. Но как актриса себя не проявила, пришла в дикторский отдел на телевидение. Была большая умница, с чувством юмора и острым язычком. Но на экране выглядела суховато-жесткой. А экран таких типажей не любит. Она уже умерла, царство ей небесное. Еще со мной училась Валя Печорина, в прошлом известный наш диктор ЦТ, она сейчас в Америке живет. Ну и, конечно, мой будущий муж Геннадий Чертов, в которого были влюблены все девушки курса: он очень был похож на их тогдашнего кумира — французского актера Жерара Филипа. Он и стал моей первой любовью. У него была удивительно романтическая внешность. Хотя производил впечатление достаточно неприступного человека: такого закрытого и замкнутого. Среди студентов он смотрелся романтическим героем и неразгаданной личностью. Хотя и есть пословица, что любовь — не картошка, я ее опровергла. В моем случае это была именно картошка: я влюбилась в него буквально с первого взгляда еще до начала занятий, когда всех усадили в автобус и повезли в колхоз копать картошку. Когда я уже сидела в автобусе, он вошел. И сердце мое разбилось на мелкие кусочки. И хотя у Гены был роман с другой девушкой, я его любила все равно. Да в него вообще был влюблен весь институт, особенно после того как он сыграл в фильме «Сердце матери» роль старшего брата Ленина Александра. Потом получилось так, что и он меня тоже полюбил. Хотя поначалу, глядя на «предмет всеобщего обожания», коим я тоже была, он думал, что со мной лучше не связываться — проблематично. Но все же любовь растопила лед. В итоге к концу института мы решили пожениться. А окончив ГИТИС, я почти год снималась в Крыму в кино у известного поэта и начинающего кинорежиссера Григория Поженяна. Он играл героя-моряка, я — его невесту. Несмотря на интересный сюжет, фильм получился скучным и не принес мне удовлетворения. Тем более Гена был категорически против того, чтобы его молодая жена моталась по киноэкспедициям. Я вернулась в Москву и обнаружила, что все театры укомплектованы. Но надо было где-то перебиться какое-то время. К счастью, осенью 1968 года открыли Институт телевидения при Гостелерадио. Дикторов тогда еще не набирали, зато набирали режиссеров. Как ни странно, меня туда приняли. Почему странно? Мне кажется, что у режиссера должен быть иной характер, чем у меня: я слишком мягкая для этой профессии. Проучившись там год и придя на Шаболовку на режиссерскую практику, я поняла, что телережиссером быть не смогу. Или, как поет моя любимая певица Алла Пугачева, «не могу и не хочу!». Меня тогда уже брали в Театр им. Маяковского актрисой, но был один нюанс, из-за которого я туда не пошла. А мой муж Гена уже работал в Театре им. Гоголя. У нас на курсе он единственный имел фактуру и амплуа героя-любовника. Но, проработав какое-то время в театре, Гена решил уйти на телевидение.

Но вот чтобы я шла на телевидение, он был категорически против! Точно так же, как и против моей работы в кино.

— Что это, та самая пресловутая «актерская ревность», столь частая даже между супругами?

— Нет, это нечто другое. Он меня безумно любил и страшно не хотел, чтобы я отлучалась надолго из дома, так как сам был предельно домашним человеком. Он очень любил свою маму, которая вырастила его без отца. Она была выдающийся врач, прекрасный диагност, спасший кучу жизней. При этом ее личная жизнь не сложилась, так что всю свою любовь и заботу она отдавала сыну. Поэтому, когда она умерла, я как бы заняла ее место в смысле заботы о Гене. И всю любовь и нежность, которую он испытывал к маме, муж перенес на меня. А я старалась соответствовать. Вся из себя была такая хозяюшка, старалась все время готовить именно то, что он любит. Это я сейчас уже ничего не готовлю, а раньше меня с кухни палкой было не выгнать. И он отвечал мне тем же. Очень заботлив был. В периоды, когда я была страшно загружена работой на ТВ, он снимал с моих плеч очень много забот, в том числе и хозяйственных. Жили мы с ним, считаю, хорошо и счастливо, хотя в жизни случались всякие моменты…

О звездности и привилегиях

— В ИТОГЕ и вы, и ваш муж окончили курсы дикторов и оба попали в дикторский отдел Центрального телевидения. Многие ваши коллеги, вспоминая те годы, высказываются в том духе, что это был еще тот террариум, где ханжество, стукачество, фаворитизм и даже «дедовщина» процветали пышным цветом. А вас как там приняли?

— Может, это и парадокс, но на телевидении я тоже сразу стала пользоваться всеобщей любовью. Все мне улыбались, все хотели, чтобы я работала у них на передачах, — ведь раньше все передачи вели только дикторы. Когда я начинала работать, уже сложился костяк звезд — Леонтьева, Шилова, Шатилова, Лихитченко, Жильцова, Моргунова, Соколова, Скрябина. Самым престижным и почетным считалось читать программу передач в вечернее время. И получалось так, что все дни недели были заняты звездами.

— А мне почему-то казалось, что вы с Моргуновой появились почти одновременно…

— Ну что вы! К моменту моего прихода на ЦТ она уже лет шесть или семь проработала в эфире. А в те годы, постоянно появляясь в эфире (а ведь тогда было всего два канала), за этот срок можно было сделать себе имя. Света появлялась на обоих каналах, в концертах, вела уже и информационные программы. А я еще долго работала, и меня никто не знал, хотя Светлана давно вовсю «звездила». А что касается террариума… Не знаю, я первое время ничего как-то не замечала. На меня приходило очень много заявок, но все равно все «сливки» доставались «звездам». Что считалось сливками? Ну, например, вести «Голубой огонек» или концерт в Колонном зале — словом, все то, что смотрит подавляющее большинство населения, а диктору приносит популярность, известность и эту самую пресловутую «звездность». Привилегии, любовь народа и прочее.

— Что это были за привилегии? Квартиры, машины, загранпоездки?

— Ну да. А какие в те времена еще могли быть привилегии? Тогда же не покупали квартиры, их давали. Так что приходилось в Моссовете просить. В свое время мы с Геной имели по комнате в коммуналке, которые обменяли на отдельную квартиру. Но она была очень далеко от телецентра. Я пошла в Моссовет на прием, где попросила дать нам квартиру поближе к Останкино. Одним росчерком пера нам «подписали» новую квартиру: мы переехали на проспект Мира в шикарный (по тем временам) четырнадцатиэтажный дом.

— Вы всегда считались секс-символом. Во время фестиваля «Красная гвоздика» внук самого монгольского «Ленина» — Цеденбала — лез к вам в сочинскую гостиницу по балконам на восьмой этаж, а крупнейший телебосс мелко пакостил за то, что вы не ответили ему взаимностью: сначала сослал в «Спокойной ночи, малыши!», а потом вообще с глаз долой, в Японию на год — учить японцев русскому. Муж не ревновал?

— Гена мне очень доверял. А поводов для ревности я не давала, так как всегда была очень домашней. Я ведь нигде не болталась, с работы сразу спешила домой. Он знал, что я ему верна. Что же касается «соискателей», то я, знаете ли, достаточно холодный по натуре человек. Если у меня противоположная сторона не вызывает никакого интереса, то от меня исходит жуткий холод, который, наверное, и заставляет человека задуматься: «А стоит ли приближаться?»

— А вы умеете в случае чего дать «от ворот поворот», используя все богатство русского языка, как это мастерски делает, скажем, ваша коллега Светлана Моргунова?

— Я не пользуюсь такими словами. Хотя в нашей жизни без них крайне сложно. Но и у меня бывало! Был период, когда я могла себе позволить употребить очень острые, скажем так, выражения. Хотя я сразу поняла, что мне это страшно не идет. Есть женщины, которые лихо управляются с матом. Был и у меня как-то такой кураж: «Вот и я сейчас как ругнусь!» Как-то пришла я к Вале Печориной в гости, у нее уже сидит Света Моргунова. Естественно, что они между собой перебрасывались этими словами. Я слушала-слушала, а потом думаю: «Ну я сейчас тоже им выдам!» Вот ругнулась я — и в воздухе повисла пауза. Девочки уставились на меня и после минуты молчания говорят: «Линка, не ругайся! Не идет тебе это!» Вот с тех пор я и не ругаюсь.

— К моменту вашего «пражского» романа, прожив с Геннадием Чертовым шестнадцать лет, вы говорили, что оба стали осознавать, что брак дал такую трещину, которая только разрастается… Простите, но, может, все было бы иначе, будь у вас дети? Глядишь, и развода бы не было никакого…

— Возможно. Хотя я уверена, что если брак дал трещину, то дети его не сдерживают. Просто отсутствие детей иногда ускоряет процесс отчуждения. Но я уверена, что если бы у нас с Геной были дети, то это бы сплотило нас еще больше. Он очень заботливый, благородный, умный. То же самое могу сказать и о высоких человеческих качествах своего второго мужа. Далеко не каждой женщине Бог посылает таких мужчин!

Жизнь на две страны

— ДА, ПОРА бы уже перейти к теме мужа-иностранца, которая доставила немало хлопот вашему теленачальству и дала обильную пищу слухам и домыслам…

— В Праге я снималась в фильме для чехов, желающих изучать русский язык. Причем своего будущего мужа Индржиха приметила буквально в последние съемочные дни. Странно, что, пусть никто его и не называл красавцем, он на всех производил впечатление. В Чехии тогда уже вовсю шла перестройка и активно поднимал голову капитализм, и он, модный художник, мог позволить себе приезжать на съемки каждый раз на новой машине. Причем машины предпочитал не рядовые, а раритетные. Автомобили были его страстью, и он обожал их менять на протяжении всей жизни. Однажды я заметила, что этот человек просто не сводит с меня глаз. Я удосужилась посмотреть на него, а дальше — как в кино: «Глаза их встретились, и они долго-долго смотрели друг на друга». Когда мы гуляли по Праге, Индржих показывал мне места неземной красоты, замки, площади. Но съемки закончились, и я уехала в Москву. Он звонил мне каждый день и говорил, что жить без меня не может. В конце концов он примчался в Москву на машине. Я подумала, что это судьба. Мы поженились, хотя и жили 13 лет на две страны. Он мечтал, чтобы я переехала в Прагу, и отстроил удивительной красоты палаццо на самой высокой точке Праги, и дом этот весь утопал в акациях. Он дарил мне много дорогих вещей, которые я тут же продавала (благо желающие их купить выстраивались в очередь): требовались бешеные суммы, чтобы оплачивать мои телефонные разговоры с Прагой.

Однажды мы были вместе на фестивале в Карловых Варах. Муж дружил с министром кино, и нас вместе со Смоктуновским пригласили на большой прием. У нас вообще с Иннокентием Михайловичем были очень дружеские отношения. Я с ним кокетничала, танцевала весь вечер. Но в конце вечера я, выпив лишку, приревновала к кому-то своего мужа. Ведь женщины ревнивы, к сожалению! Я приехала в гостиницу, стала собирать вещи. Говорю мужу: отвези меня обратно. Туда, где Смоктуновский и вся наша группа. Он мне и отвечает: «Ладно, ты сегодня выспишься, а завтра я тебя отвезу». Он всегда был покладистым, не спорил со мной и не сердился. А утром, когда я проснулась, то сразу подумала: «Боже мой! Что я вчера натворила!» Он подошел ко мне и говорит: «Киска, ну что, ты поедешь к Смоктуновскому или нет?» Я молчу. На что он и говорит: «Я уже был у Смоктуновского и сказал ему, что моя девочка хочет переехать к нему. А Смоктуновский ответил, что не надо, так как у него уже есть одна жена». Вот так моя попытка уйти к Смоктуновскому потерпела полное фиаско.

Московская пленница

— ПРЕДСТАВЛЯЮ, какие препоны вам в те времена приходилось преодолевать, чтобы вести семейную жизнь…

— Такое представить трудно даже человеку с воображением. Я ведь ездила в Чехию только раз-два в год, больше не разрешалось. И то в загранкадрах Гостелерадио на меня всякий раз смотрели косо. К примеру, у меня было несколько словесных дуэлей с председателем Гостелерадио СССР Лапиным, который при каждом удобном случае попрекал меня мужем-иностранцем: «Ангелина Михайловна, вы у нас заслуженная артистка и гражданка какой страны?» Я отвечала: «СССР». Он возражал: «Нет, Ангелина Михайловна, не СССР, а Чехословакии, и мне кажется, вам неплохо было бы туда податься». У меня же мысли уезжать насовсем никогда не было: а как же моя работа, мама, сестра, брат? Все это держало меня в плену в Москве и не отпускало. К тому же и в этом браке у нас не было детей. Индржих предлагал взять на воспитание ребенка, особенно после армянского землетрясения 1988 года. Он мне говорил: «Возьми любимые книги, картины, возьми ребенка и приезжай навсегда!» Не получилось.

— Слышал, что ваш брак вызывал глухое недовольство в идеологическом отделе ЦК КПСС: вы — народная любимица, но при этом ваш «крайне нежелательный» муж Индржих демонстративно вышел из компартии в 1968 году в знак протеста против ввода советских войск в Чехословакию. Не отсюда ли странная слежка за вашей парой в СССР и всяческие довольно глупые препоны?

— Других причин не вижу. Однажды, когда Индржих приехал на своей машине в Москву, мы решили съездить на ней на Кавказ. Так по всему маршруту следования с нас глаз не спускала ГАИ, не разрешая делать даже кратковременные остановки. А вскоре у нас началась перестройка, и ломка государственного устройства, конечно, отразилась на судьбах людей. Помню, как во время путча Индржих в истерике звонил мне в Москву: «Линочка, срочно бери билет на самолет и прилетай! У вас так страшно!»

— Ваши отношения, кажется, довольно странно прервались?

— Действительно, все резко оборвалось в 1991 году. Видно, он устал ждать. Я как раз лежала в реанимации, когда мне друзья сообщили, что у него появилась другая женщина. А он был очень завидный жених, на него в Праге многие имели виды. Да и последний звонок от него был очень странный — «срочно открывай фирму, деньги какие-то будем переводить».

— С тех пор, кажется, вы не замужем и предпочитаете жить самостоятельно. Самодостаточность или обида?

— Ни о каких обидах и разочарованиях в жизни предпочитаю не вспоминать, я всех давно люблю и за все в своей судьбе благодарна Богу. Особенно за ту великую любовь, которую мне довелось испытать как женщине. И пережить ее дважды, заметьте! А это, поверьте, дорогого стоит.

Геннадий Чертов — первая любовь и будущий муж

Дикторский отдел ЦТ СССР

С одним из своих 10 крестников

Внуково, 1960 г.

1948 г Пабло Неруда в чилийском подполье скрывающийся от реакционных властей фото Лола Фалькон

Со Светланой Моргуновой (слева)

С мамой Мариной Кузьминичной, 1954 г.

Из фильма «Прощай»

С друзьями и коллегами (Натальей Крачковской, Юрием Ковеленовым и Юрием Николаевым)

С Индржихом в ЗАГСе

С Юрием Николаевым в Греции

С мужем, его сестрой и племянницами