ГРАФ БЕЗБРЕЖНЫЙ (ОКОНЧАНИЕ)

Вряд ли граф Толстой передергивал только из-за денег — страсть к провокациям и острым ощущениям владела им. Однажды он, например, просто взял да и записал во время игры, что Нащокин должен ему 20 000 рублей — целое состояние. Тот платить отказался, утверждая, что ничего подобного не проигрывал. В ответ граф тут же достал пистолет — он ходил играть в карты с пистолетом — и сунул его Нащокину под нос.

Автор: Алексей Поликовский

Сайт: Новая газета (NovayaGazeta.Ru)

Войны и дуэли, из-за своей краткости, не могли дать графу Федору Толстому долговременного ощущения счастья; его силам нужно было испытание постоянное, и его нервы хотели риска ежедневного, как другие хотят ежедневно есть, пить и спать. Таким риском для него в средние годы жизни стали карты — он играл беспрерывно, причем странным образом. Он передергивал и не скрывал этого. Он не без издевки объяснял шокированной публике, что играть «только на счастье неразумно» — нужно же принимать меры для обеспечения твердого выигрыша. Играл он с безумным размахом, только по-крупному, причем как минимум однажды проигрался так, что думал пустить себе пулю в лоб. Точных цифр его ставок мы не знаем, но о масштабе игры, которую вели русские дворяне тех лет, говорит, например, такой оставшийся в истории факт: князь Голицын, вошедший в составе русской армии в 1814 году в Париж, тут же начал играть (как будто только за этим с боями шел во французскую столицу) и выиграл миллион. Он не остановился и через несколько дней проиграл не только обретенный миллион, но и все, что у него было сверх этого.

Вряд ли граф Толстой передергивал только из-за денег — страсть к провокациям и острым ощущениям владела им. Однажды он, например, просто взял да и записал во время игры, что Нащокин должен ему 20 000 рублей — целое состояние. Тот платить отказался, утверждая, что ничего подобного не проигрывал. В ответ граф тут же достал пистолет — он ходил играть в карты с пистолетом — и сунул его Нащокину под нос.

Тут-то и было самое большое удовольствие для Толстого-Американца, самый приятный прикуп в любимой им «русской горке»: явиться в приличный дом, сесть за ломберный столик и сунуть уважаемому в обществе человеку пистолет в лицо. Людей, которые в такой момент терялись, он презирал; над теми, кто пытался читать ему нравоучения о честности, порядочности и т.д. и т.п., — смеялся.

Умный Нащокин повел себя не вполне обычным образом — он выложил на стол кошелек с пятью сотнями рублей и часы и хладнокровно сказал графу, что ничего иного у него нет, а убив его, он наверняка ввергнет себя в расход на взятки полиции, который составит гораздо больше выигрыша. Это хладнокровие и рассудительность — а пуще свобода от банальной морали — очень понравились Федору Толстому. С тех пор он с Нащокиным дружил и в дружбе был ему незыблемой опорой.

Граф Федор Толстой на мысль был скор и на поступок быстр: что в голову придет, то в ту же секунду и осуществлял без раздумий. Сомнений по поводу сделанного никогда не испытывал. Никакого жизненного плана у него никогда не было, целей себе он не ставил, ничего добиться не хотел, потому что, как всякий настоящий русский барин, полагал, что у него все уже и так есть. Но с годами граф все больше задумывался — не о природе своих поступков, которые многим людям казались безумными и греховными, а о связи жизни и смерти. На дуэлях он убил одиннадцать человек. У него от цыганки Дуни Тугаевой (которая однажды продала все подаренные им драгоценности, чтобы спасти его от позора неуплаты карточного долга, — после этого он с ней обручился) было двенадцать детей, и одиннадцать из них умерли. В какой-то момент, после смерти очередного ребенка, он вдруг уловил связь и завел себе список, который назвал «синодиком». В списке слева были имена убитых им людей, справа имена детей. Он вычеркивал имена слева до тех пор, пока их число не уравнялось с числом умерших детей. Когда у него умер одиннадцатый ребенок, он решил, что расплатился, но ошибся: последний акт расплаты был впереди. Через пятнадцать лет после его смерти его цыганка, его любимая Дуня Тугаева, была зарезана своим собственным поваром.

Но даже в горе он оставался тем, кем был — безбрежным, отчаянным человеком. Когда в возрасте семнадцати лет умерла его дочь Сарра, которую он так нежно, так преданно любил, он нанял архитектора и велел ему построить в ее честь часовню. Часовня ему не понравилась, он впал в бешенство и собственноручно вырвал архитектору зуб. Поступок был настолько диким, что разразился большой скандал, который граф не мог погасить, дав взятку или сунув пистолет под нос: о преступлении было доложено высоким особам. Ему грозила тюрьма, но он все-таки избежал ее: власти решили оставить стареющего разбойника в покое.

О смерти его от болезни в октябре 1846 года не известно ничего, кроме одного обстоятельства: он долго исповедовался, и священник, выходя от него, был доволен.

Вся жизнь Толстого-Американца была чередой поступков, которыми он провоцировал людей. Он провоцировал своего первого полкового командира, полковника Дрейзена, когда вызывающе не исполнял его приказаний, потому что ему не нравился тон, каким полковник их отдавал (и довел дело до дуэли, и ранил Дрейзена), провоцировал Ивана Крузенштерна, когда подговаривал матросов не подчиняться офицерам, провоцировал Пушкина, обзывая его в своей эпиграмме Чушкиным (и, дойди дело до дуэли, убил бы Пушкина не хуже всякого Дантеса), провоцировал тех, кто имел смелость сесть с ним за карты, и тех, кто просто попадался ему на глаза. Он всю жизнь как будто испытывал людей на прочность — сколько они выдержат, когда у них кончится терпение, и на какой день они подставят себя под его не знающий промаха пистолет. Тут уж — на двенадцати шагах — он наслаждался в высшей мере.

И при этом никто из близко его знавших не считал его откровенным мерзавцем и подлецом. В нем всегда, даже в самых мрачных и гнусных его затеях, было что-то другое. Этот русский граф, друг орангутанга и вождь алеутов, не исчерпывался никакими определениями. Он был житель калужской глухомани, Кологривского уезда, в детские годы смачно насаживавший лягушек на перочинный нож, а в зрелые ходивший на медведя, — и одновременно интеллектуал, знавший несколько европейских языков. Он был человек культуры, ведший умные разговоры с князем Вяземским, — и при этом хам, передававший Гоголю, что за его произведения его следует послать в каторгу. Обычным его отношением к людям была хорошо выдержанная насмешка — встречаясь с проявлениями тщеславного ума или не умеющего пристойно подать себя знания, он с невыразимым сарказмом произносил свою любимую поговорку: «Где нам, дуракам, чай пить!». Он был широк, почти безбрежен и вмещал в себя все: образованность европейца, жестокость самодура, добродушие барина, храбрость отчаянного человека, а также злую волю преступника, который, убивая, все-таки верит в отпущение грехов и последнее милосердие Бога.