ГРАФ БЕЗБРЕЖНЫЙ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

С ним было опасно находиться рядом — этот грузный человек с меланхолическим взглядом, умышленно говоривший тихим голосом, мог обратить в дуэль любой разговор, любой взгляд, любой жест. Да и жеста было не нужно — Американец потехи ради выдумывал слухи и сплетни, которые неминуемо вели к пистолетам. Про сестру капитана Брунова он выдумал позорящие ее истории (они до нас не дошли) и рассказывал их направо и налево, до тех пор, пока не получил приглашения стреляться. Это был его способ: клеветать на людей и с интересом наблюдать за их поведением.

Автор: Алексей Поликовский

Сайт: Новая газета (NovayaGazeta.Ru)

Федор Толстой добирался до столицы почти год. Полного и подробного описания этого путешествия через Россию — от Камчатки до Санкт-Петербурга — не существует. Это жаль: граф был наделен оригинальным умом и острым взглядом и наверняка увидел огромную страну так, как ее не видел никто. Радищев сделал бы из такого путешествия обличительный роман, маркиз де Кюстин — занимательное чтение для всей Европы. Но Федор Толстой не был по натуре писателем — в жизни он действовал, а не писал в тетрадку.

Однако кое-что об этом удивительном путешествии до нас дошло благодаря мемуаристам, которые встречались с Толстым и записали его рассказы. Рассказы это странные — в них граф Федор Толстой предстает как первый русский абсурдист. Он вспоминает не прекрасные виды чистой, первозданной страны, не исполненные глубокого смысла сцены народной жизни, не древние монастыри, не дурные дороги и даже не стаи волков, которые вполне могли сожрать его. Все это как будто слишком обычные вещи для его ума, в котором живет постоянный азарт не столько инакомыслия, сколько инакожития.

Однажды он рассказал о старике, с которым встретился в месте, которое было глухим даже для глухой Сибири. В этом месте посреди лесов — пять срубов, из них один трактир — Толстой сделал привал и, отдыхая, выпил со стариком два литра водки. Представим себе эту сцену — завалинка у покосившейся избы, жар лета, тучи комаров, на завалинке сидит старик с седыми спутанными космами, с морщинистым лицом, в огромных руках его маленькая побитая балалайка. Рядом с ним, вытянув ноги в пыльных разбитых башмаках, — татуированный граф Толстой, в грязной рубашке с расстегнутым воротом и с отросшими за месяцы путешествий волосами, с дрянной свиной котлетой и литром сивухи в желудке.

Это привал аристократа. А также концерт музыки фолк образца 1805 года — старик поет песню голосом сильным, хотя и дребезжащим.

Не тужи, не плачь,

детинка;

В рот попала кофеинка,

Авось проглочу.

Спев это, старик разрыдался. Он рыдал, заливаясь слезами, которые текли по его грубым, как в дереве вырезанным морщинам, рыдал истово, горько, протяжно, как будто хоронил кого-то.

«Что ты плачешь? Что с тобой?»

«Понимаете ли, ваше сиятельство, понимаете ли...»

«Понимаю что?»

«Понимаете ли вы, ваше сиятельство, всю силу этого: авось проглочу!»

Идиотская песня балалаечника и его бурные рыдания потрясли графа пуще всех итальянских опер и французских примадонн, которых он потом немало слышал за свою жизнь.

Дуэли, которыми граф Федор Толстой прославился не менее своих путешествий, были в первую четверть девятнадцатого века делом обыкновенным. Дрались все. Пушкин, по крайней мере в свои молодые годы, был бретером, который сам напрашивался на пистолет. Грибоедов стрелялся с Якубовичем, который, зная страсть Грибоедова к музицированию, прострелил ему руку со словами: «Не будешь ты больше играть на пианино, Саша!». Князь Голицын и Шиков дрались на саблях прямо во время сражения, а князь Шереметев и Завадовский были соучастниками одной из самых кровавых дуэлей в русской истории: они стрелялись из-за балерины Истоминой на Марсовом поле в Петербурге, и Шереметев получил пулю в живот, и ел окровавленный снег, и на месте дуэли умер.

Но даже среди этих людей, для которых дуэль была естественным способом выяснения отношений, граф Федор Толстой стоял особняком. Они дуэлями защищали свою честь — он стрелялся из желания приятно провести время. Стрелял он превосходно: с двадцати шагов попадал в серединку туза. Однажды, уже в пожилые годы, желая доказать, что рука его по-прежнему тверда, он велел при гостях жене — цыганке Дуне Тугаевой — встать на стол и прострелил ее каблучок.

С ним было опасно находиться рядом — этот грузный человек с меланхолическим взглядом, умышленно говоривший тихим голосом, мог обратить в дуэль любой разговор, любой взгляд, любой жест. Да и жеста было не нужно — Американец потехи ради выдумывал слухи и сплетни, которые неминуемо вели к пистолетам. Про сестру капитана Брунова он выдумал позорящие ее истории (они до нас не дошли) и рассказывал их направо и налево, до тех пор, пока не получил приглашения стреляться. Это был его способ: клеветать на людей и с интересом наблюдать за их поведением. Про Пушкина он в письме князю Шаховскому сочинил невероятную чушь о том, что поэта выпороли в участке, — хотя прекрасно знал, что ничего подобного не было. Ну и что? Графу все время было мало острых ощущений, и он играл с людьми в жизнь и смерть, он их дразнил, как зверей, чтобы они на него напали. И тогда он их убивал.

Если же тонкая метода распространения слухов не срабатывала, то в запасе у графа были приемы и попроще. С Нарышкиным он играл в карты, тот попросил дать прикуп, Толстой ответил: «Изволь!» — и сунул ему под нос свой тяжелый, пуд весящий кулак. На дуэли Нарышкин получил пулю в пах и умер.

Толстой убивал своих противников не только с легким сердцем, но еще и с шиком — это был шик записного бретера, которому положить пулю в середину человеческого лба так же просто, как прибить муху. Убил — и пошел дальше пить чай. Так было у него однажды, когда его друг Нащокин рассказал ему, что вызван на дуэль, и попросил наутро быть секундантом. Но утром, когда Нащокин заехал к Толстому, тот только встал и ходил по своему дому в Староконюшенном переулке в халате, заказывая повару блюда на обед: уху из щуки, куропатку с грибами... Ехать он никуда не собирался — вечером он дал противнику Нащокина пощечину, немедленно стрелялся с ним и убил его, освободив, таким образом, друга от риска, а утро — для чая с теплыми булками.

Эту радость жизни — хорошо заваренный чай, и сдобные калачи, и нежный окорок, и белугу в сметане, и пулярки в винном соусе, и страсбургский паштет — граф любил всем сердцем.

Он был великий гастроном. Он сам ездил по рынкам, сам выбирал мясо и рыбу, причем подолгу стоял у садков, глядя, как огромные сомы и осетры извиваются своими серебристыми телами. По извиву их длинных тел, по удару хвоста он умел определить, в какой из рыб больше жизни и, значит, какая будет вкуснее. Можно предположить, что, стоя у садков на Трубном рынке, он — знаток французской философии, читавший «Исповедь» Руссо в подлиннике, — думал не только о будущем рыбном филе, но и о том, с каким отчаянием всякая живая тварь борется за жизнь. Рыбы бились перед закланием, затравленные медведи с ревом вставали на задние лапы, люди, которым он отсчитывал последние их секунды на дуэлях, покрывались скользким ледяным потом — граф Федор Толстой по прозвищу Американец понимал жизнь как жестокую игру, в которой торжествуют напор и сила. В себе — в своих мускулах и нервах, в своей твердости и неустрашимости — он всегда был уверен.

Еда и выпивка — пулярки и шампань, трюфели и мадера — для графа Толстого были не просто услаждением тела, но чем-то большим: он чувствовал себя принадлежащим к братству гуляк, которым любое море по колено. Однажды, обедая в Английском клубе, он увидел за соседним столом барина с красно-сизым носом и преисполнился к нему большого уважения, как к собрату по пьянству. Но барин, к его удивлению, пил за обедом только воду, и тогда Толстой почувствовал себя обманутым в лучших чувствах, разгневался и закричал: «Да это самозванец! Как смеет он носить на лице своем признаки, им не заслуженные?» Вышел, как всегда, скандал. Последствий скандала мы не знаем — история умалчивает о том, был ли барин с фальшивым носом убит Толстым на дуэли или и дальше продолжал попивать воду и позорить славное племя русских алкоголиков.

Граф был человек абсолютно аполитичный — в том смысле, что борьба политических идей его никак не интересовала. Карьерное мельтешение и политическая грызня были ему мелки — как всякая крупная рыба, он жил на большой глубине. Этот барин с широким лицом хлебосола и вытатуированной на груди птицей был, выражаясь современным языком, экзистенциалист, то есть человек, питающийся жизнью, пьющий ее как водку, хлебающий ее как суп.

С государством ему, однако, приходилось иметь дело. Когда он вернулся из своего путешествия, его прямо на заставе, у въезда в Санкт-Петербург, арестовали и посадили в Нейшлотскую крепость за дебоширство. Потом, за еще какие-то дерзости, выслали в калужскую деревню. Он на этих фактах не строил теории тиранства и свободы — в его глазах пребывание в крепости было столь же достойным мужчины времяпровождением, как и плавание по морям. Одно в крепости плохо — скучно. Он писал начальству письма, где призывал отправить его на войну со шведами, но дело не складывалось: никто из высших офицеров рядом с графом Федором Толстым воевать не хотел, опасаясь от него провокаций и скандалов. Наконец его согласился взять под начало молодой князь Долгоруков — и во время рекогносцировки был убит на глазах у Толстого прямым попаданием ядра. Кровь Долгорукова обрызгала мундир Толстого — он поклялся его не снимать до тех пор, пока не расквитается со шведами. И расквитался, сначала сводив разведку по льду Ботнического залива (по проложенному им пути чуть позднее прошла по льду в Швецию вся русская армия), а потом убив на дуэли двух шведов; был ли он при этом в забрызганном кровью мундире — мы не знаем...

Когда началась война 1812 года, он жил в своей калужской деревне. В посягательстве Наполеона на Россию он (как и многие люди его круга) увидел оскорбление лично для себя и вступил в ополчение, под команду генерал-лейтенанта Моркова. Американец в солдатской шинели был под Бородином и за день до битвы ходил в цепь с егерями, не потому, что в этом была большая военная необходимость, а потому, что он хотел посмотреть французов. В день сражения он воевал простым пехотинцем и был тяжело ранен ядром в бедро. Ночью его друг Липранди нашел его в отступающем обозе. Толстой лежал на телеге в куче сена весь в крови — на этот раз это была его кровь, а не князя Долгорукова. Липранди бросился к нему со словами сочувствия и получил в ответ: «Да брось ты! Я припас бутылочку мадеры, давай сейчас разопьем ее!»