Самые ценные советы я получал от жены

– А у меня здесь его нет. Я – как британская королева – везде дома. Обычно, впрочем, располагаюсь в конференц-зале. – Должностей-то у вас: президент адвокатской палаты Москвы, зав. кафедрой адвокатуры в Академическом университете при Институте государства и права, член Хельсинкской группы, президент Антидиффамационной Лиги Российского еврейского конгресса, да просто адвокат… Где ваш рабочий стол? – Дома. Я провожу за ним выходные. – А обилие должностей не мешает? – Не скажу, что мне легко. А когда я возглавил адвокатскую палату Москвы, пришлось умерить пыл и принимать меньше поручений. Ведь для защитника проблемы его клиента важнее всего. Да и нельзя сказать в суде: извините, у меня совещание, на процесс прийти не смогу. Так, я уже не мог себе позволить взяться за защиту Ходорковского. То есть влезть в дело, где надо безвылазно сидеть несколько месяцев. Четыре года назад мне такое было под силу.

Автор: Елена Скворцова

Сайт: Собеседник

«Кому петь в Большом?»

– Генри Маркович, мы беседуем в вашем бюро «Резник, Гагарин и партнеры», а сидим в конференц-зале… Что с вашим кабинетом?

– А у меня здесь его нет. Я – как британская королева – везде дома. Обычно, впрочем, располагаюсь в конференц-зале.

– Должностей-то у вас: президент адвокатской палаты Москвы, зав. кафедрой адвокатуры в Академическом университете при Институте государства и права, член Хельсинкской группы, президент Антидиффамационной Лиги Российского еврейского конгресса, да просто адвокат… Где ваш рабочий стол?

– Дома. Я провожу за ним выходные.

– А обилие должностей не мешает?

– Не скажу, что мне легко. А когда я возглавил адвокатскую палату Москвы, пришлось умерить пыл и принимать меньше поручений. Ведь для защитника проблемы его клиента важнее всего. Да и нельзя сказать в суде: извините, у меня совещание, на процесс прийти не смогу. Так, я уже не мог себе позволить взяться за защиту Ходорковского. То есть влезть в дело, где надо безвылазно сидеть несколько месяцев. Четыре года назад мне такое было под силу.

– Зачем вам это председательство, если вы – успешный адвокат?

– У меня, закоренелого индивидуалиста, взыграл ген корпоративности. В 1997 году в сложный для Московской городской коллегии период я посчитал невозможным отказаться от предложения стать ее председателем. А в 2002 г. пересел в кресло президента палаты. Я – старшина адвокатского цеха. Так это называлось в присяжной адвокатуре. Званием горжусь. Я не могу быть свадебным генералом, исполняю эту должность на фоне своих гонораров практически на общественных началах. Иногда всю неделю приходится проводить в палате и решать те вопросы, которые могу решить только я: от аренды помещений и рассмотрения жалоб до проблем с выполнением защит по назначению (то есть бесплатных) …

– А что это за «сложный период»?

– Мы с запозданием приняли закон об адвокатской деятельности, ставший преградой на пути превращения адвокатуры в проходной двор. Шла беззастенчивая торговля корочками. В Москве было 14 коллегий, и каждая обладала правом присваивать статус адвоката! Теперь надо сдавать экзамены квалификационной комиссии. Сейчас перепроизводство юристов, но в адвокатуру непригодные к профессии попасть не смогут.

– Времени не остается ни на что «вне адвокатуры»?

– Сейчас это отмечаю с грустью, раньше меня это травмировало. Впрочем, недавно открыл для себя Мишеля Уэльбека. Не мог пропустить концерты Грига и Рахманинова в исполнении норвежского пианиста. Послушал оперу «Дети Розенталя»…

– … либретто к которой написал ваш подзащитный-скандалист Сорокин…

– Он ко мне обратился, я прочитал его книги – это литература. Иного направления, чем классическая проза, но, например, из его «Сала» я вынес впечатление огромного антитоталитарного заряда. А литература не может быть порнографией, это вещи несовместимые. Если художник начнет объяснять, почему у него возникли такие образы, а не иные, это будет выглядеть глупо. Так я и заявил следователю.

Что касается самой оперы, это интересный спектакль. Я бы сказал, прорывной. Опера – жанр умирающий, переживший пик в XVIII–XIX веках. А XX век, в общем, был на оперы скуден. Были модернистские постановки («Нос» Шостаковича, «Декабристы» Шапорина и прочее) – их оценили как сумбур. На смену пришла оперетта, потом мюзикл. Сегодня ясно: оперные спектакли должны быть иными. А в «Детях» – отличное либретто с трогательным сюжетом. И если первый акт смотришь с настороженностью, то вторым уже наслаждаешься: такое богатство мелодий… Там ведь и композитор нехилый. Такой премьеры в Большом не было давно.

– Профессионально критикуете... Сказывается музыкальность семьи?

– Наверное. У меня повышенные запросы в музыке. Потому давно не хожу в Большой – там некому петь.

«Мы будем платить за все»

– Вы не забросили Хельсинкскую группу?

– Не забросил. Но тут вот какая проблема. Хельсинкская группа была создана в условиях тоталитарного режима. Когда в 1988-м мы ее воссоздали, тоже еще правила «Софья Власьевна». Затем ситуация резко изменилась, правозащитники оказались в очень интересном положении.

У нас был недоразвитый социализм, сейчас незрелая демократия. А авторитарные тенденции, которые мы наблюдаем, накликали на наши головы обе стороны: все призывали «подморозить» – и коммунисты, и, представьте, либералы...

В этой ситуации я не считаю продуктивной оголтелую оппозиционность. Хотя бы потому, что иной ситуации у нас и быть не могло. Мы, поколение «семидесятников» (в том смысле, что дело идет к 70 годам), платим и еще долго будем платить за все.

Я считаю: правозащитному движению надо вести постоянный диалог с властью. Нужно идти в общественные структуры, хотя известно, что они создаются по инициативе Кремля и из них хотят сделать ручные заведения. Но надо изнутри пытаться заставить эти структуры соответствовать своему назначению. А рядиться в белые одежды непродуктивно – в итоге в этих учреждениях окажутся те, кого мы не любим. С учетом того, что ликвидирована политическая оппозиция, значение правозащитного движения возросло.

– То есть вы поддерживаете экс-соратников со стороны?

– Я не со стороны поддерживаю. Мы по уставу должны воздействовать на ситуацию именами. Когда люди, обладающие моральным авторитетом в обществе (Ковалев, Богораз, Тимофеев, Нейман…), выступали в защиту чего-то, это само по себе значимо. Сейчас в группу пришли интересные люди – бывший судья Пашин, адвокат Москаленко…

У нас не во всем единство. Часть обращений подписывается без меня. А я ставлю свою подпись под другими обращениями. У меня было изначально иное отношение к чеченской проблеме, к вопросу о переговорах с Масхадовым. Кремль сделал ставку на Кадырова и, в общем, достиг некоторых успехов. И вот года полтора назад мои товарищи по Хельсинкской группе стали говорить о необходимости переговоров с Масхадовым. Рационально этого нельзя было делать: есть Кадыров, его куда? Я не оценивал – правильная он кандидатура или нет. Я говорил: сделан выбор, и нельзя вот так, вдруг, ничего не объясняя (мы вас в упор не видим), начинать переговоры с Масхадовым. Если уж и вести такие переговоры, то им – Масхадову и Кадырову. И моей подписи не было под призывами вести переговоры с Масхадовым.

– Вы ведете дела бесплатно?

– На адвокатуре лежит колоссальное публичное обременение: свыше половины дел (а в некоторых регионах до 70–80%) адвокаты проводят бесплатно. Я не исключение. Вот добился реабилитации депутата и журналиста из Белгорода Ольги Китовой, которая была осуждена по пяти статьям УК. Это дело доказывает: нельзя отстранять Верховный суд от рассмотрения конкретных дел – иначе люди останутся наедине с провинциальным произволом. Правду по делам заказного характера им удается находить только в Москве.

– Чего не скажешь о самих москвичах…

– Это миф. Большинство дел разрешается нормально в райсудах. Существуют дела, по которым есть заказ (власти или бизнеса). Но среди 6 миллионов дел, которые рассматриваются ежегодно, этот процент невелик.

– Что такое успех адвоката? Выигранное дело?

– Сложный вопрос. В учебниках лучшей защитой великого адвоката Карабчевского считается дело Егора Сазонова, а тот получил бессрочную каторгу. Одной из своих лучших защитных речей считаю выступление по делу Григория Пасько, но обвинительный приговор отменен не был.

В уголовных процессах все сложнее. Я защищал Михаила Коданева, которого обвиняли в убийстве Сергея Юшенкова. Много вложил в этот процесс. Но проиграл. В суде присяжных важно противопоставить обвинению другую, правдоподобную версию событий, что в данном случае сделать было невозможно. И я выбрал такую тактику: обвинение обязано сказать, кто совершил преступление, а защита – оценить, насколько доказано, что заказчик именно Коданев. Тяжелейшая задача – перевести мышление присяжных в аналитическое русло. Но это была единственная позиция, которая могла иметь успех, так как с рациональной точки зрения вина Коданева доказана не была. Я проанализировал показания его соучастников и доказал: это оговор. Но присяжные признали Коданева виновным.

– Лет 20 назад вы сетовали, что у нас нет состязательного процесса. Теперь есть. Вы сами собираете доказательства?

– Мы работаем с детективными бюро. Проблема в том, что эти доказательства должен принять суд. А такое не всегда случается.

«Потомок древних еврейских родов»

– Тогда же вы приводили забавное деление Григория Померанца советской интеллигенции на пять видов. И считали самым распространенным третий: «предоставленный сам себе человек, гадостей не делает, но легко может себя уговорить на любую подлость». Что-то изменилось?

– Классический советский интеллигент – исчезающий вид. Жизнь стала суровее и честнее – сейчас всем надо зарабатывать. Раньше же приоритетами были духовность и общение. А третий тип всегда будет доминировать. Он легко может дать себя уговорить, что хорошо пороть детей, сажать людей под арест, укреплять вертикаль власти...

– А вы какой тип?

– Чистый типаж редко встречается. Я – где-то второй со срывами в первый.

– То есть отстаиваете истину «до костра исключительно», но ради чего-то можете и на костер взойти. Ради чего?

– Не знаю, у меня не было такой ситуации. Думаю, если что-то произойдет, поступлю так, что за меня не будет стыдно близким…

– Как вы с женой отнеслись к решению сына стать православным священником?

– Мы приняли выбор Андрея. Каждый человек должен гордиться, что его сын – священник.

Мы его так воспитывали: я никогда не кроил его под себя. Андрей духовно богатая натура, он сложно формировался – метался, в чем только не искал духовной опоры… Но ему всего было мало. Потом родители его жены получили статус беженцев, уехали в Америку. Через два месяца он должен был тоже ехать в Штаты. Но он уверовал в Христа и остался с женой здесь, стал священником. Теперь у него приход в Ивановской области. Андрей вырос, мне с ним интересно.

Поначалу его решение для меня было проблемой. Но я призвал на помощь все свое терпение, много размышлял и решил, что буду ему помогать: хотя бы облегчать трудности быта. У меня ведь пятеро внуков: 12, 10, 8, 5 и самой младшей – три года. Обычно мы к ним приезжаем, но старший бывает и у нас. Я помогаю сыну строить дом, и мы возвели там церковь, небольшую, человек на 200. Андрей в ней настоятель.

С церковным руководством у него тоже нет проблем. Андрей ведь русский – по маме. И фамилия у него Львов. И я сам – абсолютно русский по культуре человек, хотя и потомок древних еврейских родов.

– Да, знаменитого любавичского рэббе Шнеерсона. Вы, надеюсь, не ратуете за то, чтобы рукописи хасидов уехали в Америку?

– Забавная была ситуация. Хасиды из США обратились ко мне как к адвокату, чтобы содействовать передаче рукописей из Библиотеки Ленина. Даже не сказал им, что сам могу претендовать на эти ценности, поскольку я – наследник по прямой... Но я этим как-то не горжусь.

Мне нравится формулировка Нагибина: «еврей – тот, кто на это согласен». Я согласен. Я об этом узнал во дворе, лет в восемь. Пришел к маме… Получалось, что я, как Адам, был греховен изначально. Только Адам хоть удовольствие получил с Евой до падения. А я просто родился так: можно в среду родиться, а можно евреем. А по культуре я совершенно русский и, думаю, вобрал в себя всю широту натуры. Сколько литров водки за жизнь выпил, в скольких драках участвовал…

Так что никакой проблемы. Проблемы были, когда мои покойные дядя Вуля и дядя Левик (он был зам. наркома лесной промышленности) женились на русских женщинах. Вот это было что-то страшное.

– Сейчас опять нагнетают волну антисемитизма. И неслучайно прокуратура не нашла ничего порочащего в печально знаменитом письме 500…

– Это все тот же третий сорт интеллигенции (по Померанцу): оставленный в покое, гадостей не делает. И не испытывает никаких резких националистических чувств. Да, в каждом дремлет ксенофобия. Но если не разыгрывать на этом политическую карту, ничего не будет. А как ее не разыгрывать, если она выигрышная? Ведь необходимо обозначить того, против кого дружим…

– Последние лет 10 это вроде как были чеченцы и, шире, «лица кавказской национальности»…

– О чем вы говорите? Кавказцы нам не конкуренты. Всего 10 лет! Это какие-то младенцы, которые просто хотят занять наше историческое место!

– А что именно вы делаете в Антидиффамационной Лиге Российского еврейского конгресса?

– Выступаю в суде на процессах, которые имеют антисемитскую окраску, разоблачаю ложь. Но я не считаю, что надо возбуждаться по каждому отрицательному упоминанию слова «еврей». Не все в конгрессе разделяют мое мнение.

– То есть для вас проблемы с «пятым пунктом» закончились в детстве, как только вы внутренне согласились быть евреем и стали драться с каждым, кто хотел вас унизить?

– Дрался я где-то лет до 18. А «пятый пункт»… У меня было отличное качество, которое нейтрализовало неприятности: прыгучесть.

Я уехал учиться в Среднюю Азию. Нас было пятеро, членов молодежной сборной по волейболу, которым в Москве «старики» (им было по 22–23 года, а нам – по 19) не давали хода. Мы создали команду в Узбекистане. А в 1962 году новый министр внутренних дел Казахстана, фанат волейбола, позвал меня на работу следователем (хотя в МВД евреев не брали). Но в Азии евреев как бы не было. Там делили так: узбеки – не узбеки, казахи – не казахи.

Я быстро вырос до старшего следователя, а затем по особо важным делам. Если бы захотел стать начальником, тогда бы вспомнили, что я еврей: мне бы пришлось вступать в партию. Но я не хотел делать карьеру и убежал. Написал реферат в аспирантуру, послал в Москву. Никаких «рук» у меня не было. Но – приняли. Дело было в 1966 году, излет хрущевской «оттепели». В 1967-м это было бы уже невозможным. Так я защитил диссертацию, 15 лет проработал в НИИ, потом преподавал… И все. А в адвокатуре национальность никого не интересовала, тут «пятый пункт» преобладал. Сейчас уже не так.

«В 8 вечера хочется выпить водочки»

– А что же с прыгучестью?

– Со спортом я «завязал» в 1993 году: спина. До этого играл в волейбол и баскетбол. И уже давно по 40 минут каждое утро делаю упражнения для спины. Все жду, когда начну делать их с радостью. Видимо, никогда. Ну и плавание. Иногда приезжаю в 8 вечера, хочется выпить водочки, лечь на диван, почитать… Но делаю усилие и иду в бассейн. А когда возвращаюсь через час – абсолютно другой человек: водичка, она способствует…

– Вы живете в «поселке Гусинского». В этих местах не тронули обитателей коттеджей?

– Ситуация с Гусинским никого в поселке не коснулась. Тут все собственники. Я полностью оплатил свой коттедж. А Володя, приятель, даже дисконта не сделал. Кстати, Гусинский недавно выиграл дело в Европейском суде, отметившем: арест был незаконным; в России медиамагната привлекли к ответственности, чтобы отнять бизнес. Наши власти поежились, и все: задачку-то решили – бизнес отняли…

– Ваша жена – юрист. Почему ничего не слышно о ней?

– Лара – отличный юрист, очень одаренный. Но однажды она, блестяще проведя дело в суде, упала в обморок. И мы решили, что в наших судах ей работать нельзя. А других-то и нет. Могу признаться: крайне редко мне приходилось искать советов со стороны. Но самые ценные я всегда получал от Лары.