Лиля Брик. Жизнеописание великой любовницы (фрагменты из книги)

Лиля Брик, вероятно, самая знаменитая женщина XX века, о ней сняты фильмы, написаны книги и статьи. Но одна из главных загадок этой женщины – как смогла она в течение десятков лет гипнотизировать тех, кто общался с ней или интересовался ее жизнью и личностью? Ведь все без исключения книги, статьи или сценарии были написаны на основании только одного источника – воспоминаний самой Лили Брик.

Автор: Феликс Икшин

Сайт: Знаменитости

Автором предпринята первая, и единственная в своем роде попытка – взглянуть на эту женщину непредвзято, не оправдывая ее порой аморальные поступки и не порицая напрасно. В книге рассказывается об интимных подробностях жизни героини, ее сексуальных пристрастиях и о мужчинах, в судьбе которых она сыграла роковую роль. Впервые портрет Лили Брик, рыжей бестии, всегда балансировавшей на грани добра и зла, нарисован столь ярко и выразительно.

Москва на военном положении

Знакомство их было предопределено. И дело даже не в том, что семьи Каганов и Бриков общались задолго до рождения детей, семьи эти входили в один, довольно узкий, круг, где достаток той или иной семьи был выше или намного выше других, но никогда ниже определенного уровня. Зажиточные семьи, соединенные, кроме происхождения, общим строем жизни, да и жившие поблизости.

Гимназия, где занималась Лиля, а потом и Эльза, находилась в Колпачном переулке. Кроме них, ту же гимназию посещали Вера Брик, боготворившая своего старшего брата Осю, и Лиза Румер. С ней Лиля дружила в те далекие годы – в домашнем архиве Румеров еще лет двадцать назад хранилась старая фотография. Две девочки в одинаковой школьной форме с передниками: Лиза и Лиля. (Справедливости ради, надо сказать, что Лиля Юрьевна и тогда, когда обстоятельства ее жизни изменились, она стала хозяйкой дома, называемого кое-кем «литературным салоном», приглашала давнюю подругу, но та из-за развивавшегося недуга – сильной глухоты – отказывалась от приглашения, не желая по несколько раз переспрашивать о чем идет беседа и с трудом догадываться, что же за стихи сейчас читали или над какой шуткой все смеются.)

У Румеров-то и произошло знакомство Лили Каган с Осей Бриком. Впоследствии Лиля Юрьевна утверждала, что познакомилась с ним при иных обстоятельствах и в ином месте. Будто бы Ося вместе со своей сестрой Верой зашел за Лилей, чтобы идти на занятия политического кружка, которым он, Ося, ученик восьмого класса, совсем недавно отчисленный из гимназии за революционную пропаганду, руководил, сообщая азы политических познаний гимназисткам младших классов, и среди них Лиле.

Что кружок такой собирался некоторое время в 1905 году, когда общество кипело, взбудораженное первой русской революцией, сомневаться не приходится, равным образом, как не выдумка и то, что Осипа Брика отчислили ненадолго из гимназии за поведение, считавшееся предосудительным («революционная пропаганда» для старшеклассника, высказавшего какое-то не очень радикальное мнение, слова чересчур громкие, да он вскоре и восстановился, после чего окончил гимназию только с хорошими и отличными оценками).

Возможно, рассказ Лили Юрьевны о неповиновении родителям, побегах на митинги, нарушении отцовских запретов – Урий Александрович, как все порядочные отцы семейства, боялся, что с дочерьми его может случиться неладное, и буквально собственным телом закрывал парадную дверь, не выпуская строптивую дочь, которая тут же сбегала с черного хода – сущая правда. Может быть, придумана эта история для того, чтобы продемонстрировать свой посильный вклад в дело русской революции. Не исключено, что фантазия Лили Юрьевны о юном, но серьезном руководителе политического кружка Осе Брике, в которого были влюблены поголовно все ученицы четвертого класса частной гимназии Валицкой, рождена неизбывной любовью Лили Юрьевны к Осипу Максимовичу, пронесенной через всю жизнь. В таком случае, и вопрос юного гимназиста, переданный через сестру Веру после первого занятия революционного кружка – Ося интересовался, как он понравился Лиле – тоже фантазия, рожденная безнадежностью. Лиле Юрьевне всю жизнь хотелось, чтобы Осип Максимович любил ее, однако надежды ее были тщетны.

Как бы то ни было, революционные бесчинства с ученическими митингами, брошюрками и фотографиями, запечатлевшими похороны Баумана и эсерку Марию Спиридонову, остались в далеком прошлом. Митинги быстро надоели, а брошюрки и фотографии в страшной спешке пришлось разорвать и спустить в уборную, когда ночью в дверь позвонили. К счастью, за дверью стояли не жандармы, пришедшие с обыском, а швейцар, смиренно попросивший господ плотнее закрыть окна – их занавешивали одеялами, чтобы свет не пробился наружу (из-за разворачивающихся событий в Москве было введено военное положение).

А роман, или то, что можно считать романом, продолжался. Ося звонил по телефону, и они подолгу разговаривали. Если вспомнить, какой редкостью был тогда телефон в частной квартире, нетрудно предположить, какие обертоны примешивались к острым и насыщенным чувствам беседующих, какие волны переживаний обдавали юные сердца.

Однажды после рождественской елки Ося взял извозчика и поехал провожать Лилю домой. Тут, в извозчичьих санках, он и спросил ее неожиданно: не кажется ли ей, что между ними нечто большее, нежели просто дружба.

Вряд ли та, к которой был обращен вопрос, поверила в серьезность чувств и намерений провожатого. Тем не менее, они стали встречаться каждый день. И уже сробевший Ося вскоре заявил, что он заблуждался – чувства его не так сильны.

Наступило охлаждение. Лиля занималась своими делами, принимала чужие ухаживания, среди тех, с кем она постоянно общалась, взрослые братья ее гимназической подруги. Большой компанией они и отправились на гимназический бал, проходивший в Охотничьем клубе. Лиля с подругой были в роли распорядительниц, к ним приковано всеобщее внимание. Белые воротники, распорядительские банты, бутоньерки, лакированные туфли. Они танцуют с кавалерами, значительно старше их.

Явившийся на бал с сестрой Верой, Ося не выдержал и пригласил Лилю на танец, но та ответила, что устала, хотя немедленно отправилась танцевать с другим партнером. Ося не обиделся, а позвонил на следующий день и пригласил послушать оперу «Манон Леско». В театре Брики держали постоянную ложу. Кроме Лили и Оси пойти должны были Вера, Лиза Румер и кто-то еще.

Отношения возобновились. Ося вновь звонил каждый день и каждый вечер приходил к Лиле. А та и не скрывала свою любовь, напротив, всячески ее подчеркивала – Ося садился на окно, Лили тут же устраивалась возле его ног в кресле, он садился на диван, Лиля садилась рядом и брала Осю за руку. Должно быть, проявления чувств были столь непосредственны и навязчивы, что Ося нервничал, вскакивал, мерил шагами комнату. Поцеловал он Лилю всего лишь однажды, и не в губы, а в шею, очень неловко.

Летом 1906 года Лиля отправилась с матерью и сестрой в Германию. Оттуда она послала Осе любовное письмо, длинное и пылкое. Но ответа не последовало. Лиля решила, что письмо затерялось, и написала новое письмо, где, на всякий случай, сообщила свой адрес. Опять нет ответа. После третьего письма и долгого ожидания ответ все же пришел. Сказано в нем не было ровным счетом ничего, и вежливый этот, ровный по тону ответ поверг Лилю в отчаянье. У нее стали выпадать пучками волосы, начался нервный тик, который так и не прошел до конца жизни – при сильном расстройстве лицо Лили Юрьевны дергалось, искажаясь.

Вскоре после возвращения в Москву Лиля случайно встретила Осю на улице, в Каретном ряду (на улице Садовая-Каретная жила семья Хвассов, девочки из которой, Ида и Аля, дружили с сестрами Каган). «С тех пор это повторялось семь лет. Семь лет мы встречались случайно, а иногда даже уговаривались встретиться, и в какой-то момент я не могла не сказать, что люблю его, хотя за минуту до встречи и не думала об этом. В эти семь лет у меня было много романов, были люди, которых я как будто любила, за которых даже замуж собиралась, и всегда так случалось, что мне встречался Ося и я в самый разгар расставалась со своим романом. Мне становилось ясным даже после самой короткой встречи, что я никого не люблю, кроме Оси», – рассказывала Лиля Юрьевна. И это очень похоже на правду.

Первая брачная ночь, воспетая по рассказам

То, что интимной близости сей поры не было, а потому все оказалось в новинку, можно утверждать почти наверняка (в кое-каких вопросах Осип Максимович сохранял высокую щепетильность и порядочность – не распространялось это, думается, только на его последующую деятельность, как теоретика Лефа).

А начинавшаяся столь романтично (шампанское на прикроватном столике, там же и ваза с фруктами), брачная ночь, судя по всему, принесла разочарование. Или, если сказать иначе, сразу после брачной ночи следовало решать: как жить дальше.

Младший из братьев Румеров, с которым Осип Максимович отнюдь не дружил и по десятилетней разницы в возрасте, и по интересу к братьям старшим, особенно к Исидору, вспоминал, что и с ним, почти мальчишкой, Осип Максимович говорил откровенно. Спросил как-то: тебе нравится Лиля? А когда услышал восторженное «очень», признался: мне она тоже очень нравится. Вспоминал Юрий Борисович и подробные рассказы Лили Юрьевны о том, что оказался Осип Максимович «непомерком»

Обидное это в высшей степени словцо означает либо несоответствие телесное – уд короток или очень уж тонок, либо несоответствие у супругов телесных аппетитов. Брики, по его утверждению, решили отношений не портить, сохранить навсегда их нежную дружбу и душевную гармония, а плотские радости легко обеспечивались на стороне.

Осип Максимович, конечно же, и по тому, что знал доселе о своей невесте, и по врожденному цинизму, который развивался пропорционально его занятиям коммерцией, не был удивлен, что Лиля Юрьевна не девушка. Но вот Лиля Юрьевна должна быть жестоко разочарована – вместо того, чтобы наверстать старанием физические нехватки, в постели муж ее был абсолютно холоден (впоследствии это будет названо «обладал средним темпераментом» и «к плотской стороне любви был почти равнодушен»). Возможно, Осип Максимович испугался одержимости жены постелью, ибо разговоры разговорами, однако действительность оказалась грандиознее самых непристойных сплетен.

Но занятно (это любимое словцо Осипа Максимовича запомнится тем, кто знал его позднее, им он оценивал достойный интереса стих, теоретическую статью либо плакат) то, что явно неудавшаяся, потрясшая мужа и оставившая неудовлетворенной жену брачная ночь, вернее, воспоминание о ней, раздутое в болезненных фантазиях, потрясла влюбленного Маяковского.

Когда его роман с Лилей Юрьевной только разгорался, он с присущей ему настойчивостью, почти неистовством, выспрашивал ее обо всем, что касается ее жизни, скрытой от посторонних глаз, в частности, и о первой брачной ночи. Она, как отмечено в поздних ее мемуарах (и это похоже на правду), долго отнекивалась, не желая что-либо рассказывать, а потом поведала то немногое, что хоть как-то можно было упоминать вслух.

Стихотворение, названное в первой публикации «Анафема» (название само по себе многозначительное) перечисляло как составляющие какой-то безумной оргии те жалкие детали, которые удалось вызнать.

Начинается стихотворение с крика, истерики, абсолютно не соответствующей рассказанному.

Нет.

Это неправда

Нет!

И ты?

Любимая,

за что,

за что же?!

Хорошо –

я ходил,

я дарил цветы,

я ж из ящика не выкрал серебряных ложек!

Почему следует ревновать к прошлому и считать изменой отношения с мужем, которого Лиля Юрьевна знала и любила долгие годы, не ясно. И никакой литературовед, специалист по творчеству Маяковского, не сможет внятно обосновать, что чувства подобные правомерны.

Впрочем, и сама зависимость: женщина изменила, ибо ее обожатель украл из ящика буфета серебряные ложки (столовое серебро было дешево и доступно даже для семей с достатком чуть ниже среднего), эта зависимость тоже вызывает недоумение.

Чем вызваны столь гипертрофированные чувства, что герой, без кровинки в лице от переживаний, «сшатался с пятого этажа»?

В грубом убийстве не пачкала рук ты.

уронила только:

«В мягкой постели

он,

фрукты,

вино на ладони ночного столика».

Как кажется сейчас, если и страшно подобное признание, то лишь своей обыденностью. Характерная деталь – в первом варианте, при публикации в альманахе «Стрелец», строка и впрямь звучала жутковато: «постель как постель». Ничего особенного, все как всегда. И нет ничего ужасней обыденности. Сколько таких постелей, помягче или потверже, сколько таких ночей, и не обязательно брачных.

Теперь –

клянусь моей языческой силою! –

дайте

любую

красивую,

юную, –

души не растрачу,

изнасилую

и в сердце насмешку плюну ей!

Око за око!

Севы мести в тысячу крат жми!

В каждое ухо ввой:

вся земля –

каторжник

с наполовину выбритой головой!

И куда страшнее описанной в этих стихах истории то, что уже не лирический герой, а сам Маяковский начал придерживаться столь декларативно заявленных принципов. С женщинами, за исключением Лили Юрьевны, он обходился варварски, хамство, истерика и какая-то чудовищная душевная глухота приводили к тому, что все романы его заканчивались несчастливо. А страдали в первую очередь женщины.

О том еще, наверное, пойдет речь. Здесь же надо отметить важную деталь. В книге «Все сочиненное Владимиром Маяковским», увидевшей свет в 1919 году, стихотворение названо «Ко всему». То есть автор ставит его своеобразным эпиграфом к тому, что он написал до сих пор. Выбор сделан.

Дата публикации: