«Татьяна Ивановна никогда не врала»

Совместный творческий путь Марка Захарова и Татьяны Пельтцер начался во время постановки спектакля «Доходное место», над которым молодой режиссер в 1967 году работал в Театре сатиры. В один из моментов, когда в зале повисла пауза (Захарову казалось, что все задумались над глубоким смыслом его замечаний), раздался голос Татьяны Ивановны: «Что же это такое! Когда человек ничего не умеет, то обязательно лезет в режиссуру…»

Автор: Виктор БОРЗЕНКО

Сайт: Театральные Новые известия

Такое начало совместного творчества не назовешь приятным…

– Благодаря этой фразе наша совместная работа получилась сложной, интересной. Мы постоянно искали с Татьяной Ивановной значимые темы и актерское их воплощение. И я счастлив, что работал с актрисой, которая стала явлением в нашем русском, советском театре и в кинематографе. Ее отец был немец, мать еврейка, а она великая русская актриса. Ее всегда встречали очень восторженно. Например, когда мы были на гастролях в Новокузнецке – там женщины просто плакали, глядя на нее, от какой-то немыслимой радости. Это был шок, который запомнился на всю жизнь. Коллективный плач от того, что вот – наша русская бабка, которая прошла через горнило тяжелейших испытаний, которая на своих хрупких плечах столько вынесла и осталась веселой, озорной, доброй и дарящей людям только радость… Она была, конечно, комедийной актрисой. Ее работы могли быть очень яркими, могли быть блеклыми, но она никогда не врала. Не раскрашивала слова и не пользовалась какими-то расхожими интонациями. Она берегла свое естество и была предельно искренна.

Отсюда и ее непростой характер. Говорят, с ней надо было уметь говорить на равных…

– Ну наверное. Она немножечко напускала на себя излишнюю строгость и въедливость, но потом быстро отходила. Непростой характер он ведь у каждого очень способного человека. Не все из сахара состоит… Татьяна Ивановна любила молодых. Очень к ним тянулась, бесконечно что-то рассказывала. Где-то я сравнил ее с древом русского дореволюционного театра. Она знала фамилии, имена актеров, которые давно ушли в историю. Например, какой-нибудь Театр МГСПС, антрепренер Николай Синельников, Театр Корша…

Кстати, она ведь упрекала вас в том, что, в отличие от «Ленкома», в Театре Корша каждую неделю была премьера…

– Да, долгие мои репетиции ее раздражали. И еще она произнесла замечательную фразу, ставшую крылатой: «Ни один спектакль от репетиции лучше не становился». Но это не мешало ей относиться ко мне с какой-то особой нежностью. Она завещала мне свои книги, и это было очень трогательно. Ее родственники потом привезли мне тома Ромена Роллана, Горького, Луначарского, и все они стоят у меня по сей день, я ими любуюсь.

После «Доходного места» вы пригласили Пельтцер и в следующий свой спектакль «Проснись и пой». Актриса легко согласилась?

– И согласилась, и в какой-то мере спасла мое незавидное положение. Эту постановку мы делали с Ширвиндтом как раз в тот момент, когда меня собирались увольнять, а спектакли – запрещать («Доходное место» было снято с репертуара по личному указанию Фурцевой. – Прим. ред.). И вот участие Пельтцер в «Проснись и пой» изменило непростую ситуацию. Цензура разрешила играть спектакль, хотя и был ряд замечаний.

А несколько лет спустя и вы стали спасательным кругом для Татьяны Ивановны. Я имею в виду ее конфликт с Плучеком и переход к вам в «Ленком»…

– Мне позвонил Андрей Миронов и сказал, что в Театре сатиры сложилась катастрофическая ситуация, они не могут репетировать, потому что Пельтцер поругалась с главным режиссером. Это было давно, нюансов я уже не помню. Конечно, Татьяну Ивановну уговаривали остаться в Театре сатиры, я тоже говорил, что, возможно, она сделала необдуманный шаг. Но Пельтцер и слушать не хотела – просилась в нашу труппу. Когда стало ясно, что переубедить не получится, и мы стали договариваться о дальнейшей работе, Пельтцер сказала: «Марк Анатольевич, я готова во всем вас слушаться, делать всякую вашу современную чертовщину. Только можно я не буду делать вот так». И она показала мне, как пантомимы показывают ходьбу на месте. Я ей дал слово, что вот это она никогда делать не будет…

А как складывалась работа во время съемок в ваших фильмах?

– Когда я приступил к «12 стульям» – это был такой трогательный случай, потому что актриса сказала: «Если я вам действительно нужна, я буду в любом качестве. И объем роли меня не смущает. Хоть одно слово, хоть два». Ей действительно досталась крошечная роль, и то, что Пельтцер, имея такую популярность, пошла на это, – дорогого стоит. Конечно, было очень приятно с ней работать и в «Формуле любви», где она какие-то целебные, старые интонационные построения нашла. И ее фонетика изменила картину. Когда я был в Париже и встречал некоторых старых эмигрантов, которые говорят немножко на другом языке, я вспоминал роль Татьяны Ивановны. Я ведь чирикаю, а они как-то все больше причастными оборотами выражаются. Вот у Татьяны Ивановны, несмотря на то что она не имела образования и даже была в какой-то момент объявлена профнепригодной, было это удивительное старорусское произношение.

Сцену она не покидала до глубокой старости благодаря тому, что вы заняли ее в «Поминальной молитве» Горина…

– Татьяна Ивановна в ту пору очень сдружилась с Александром Гавриловичем Абдуловым. Он с ней весело общался. Она с ним тоже. Была такая грубая веселость. Но вдруг память стала ее подводить. И он, бедняга, очень ловко ее щипал, подавал ей физические знаки, когда наступал черед реплик Татьяны Ивановны. В «Поминальной молитве» на сцену она выходила только под занавес, и в зале раздавались громовые аплодисменты. Чувствовалось, что публика этого момента ждала весь вечер. Это был шквал оваций. Потом она и кое-что придумала сама. Например, когда она косится на одного нашего артиста и говорит: «А это кто?» Абдулов отвечает в своем образе: «Мама, не волнуйтесь, это Степан». – «Степан? Редкая фамилия». Восторг у зрителей был замечательный. …Из жизни Татьяна Ивановна уходила тяжело. Сознание стало покидать ее. Это были трудные месяцы и для нашего коллектива…

Дата публикации: