САД ЗАБЫТЫХ ВОСПОМИНАНИЙ

\"Валя, ну какой ты артист?\" -- говорил Иосиф Романович Гафт сыну. Ну, мы-то знаем, какой. Большой. Настоящий. А еще он прекрасный поэт и блестящий мемуарист.

Сайт: Комок

"Валя, ну какой ты артист?" -- говорил Иосиф Романович Гафт сыну. Ну, мы-то знаем, какой. Большой. Настоящий. А еще он прекрасный поэт и блестящий мемуарист. Фрагменты книги "Тени на воде" печатаются с разрешения издательства "Олма-Пресс".

Детство

Ну вернись ко мне, вернись,

И я писаю в горшочек...

Я родился в Москве на улице Матросская Тишина. Напротив нашего дома была психиатрическая больница, справа -- тюрьма, слева -- рынок, еще левее -- общежитие МГУ, а напротив школа, в которой я проучился десять лет. Хорошо помню день, который мог стать роковым в судьбе нашей семьи. 21 июня 1941 года мы должны были ехать на Украину, к бабушке. Тогда было трудно с билетами, домработница Галя, простояв на вокзале целую ночь, достала их, но ее обманули. Я впервые услышал тогда слово "аферистка". Билеты поменяли на следующий день, но тут по радио выступил Молотов. Началась война... Отец ушел на фронт добровольцем. В 45-м его привезли в один из московских госпиталей. Мы с мамой долго-долго шли до его палаты, мне было страшно увидеть его. Страх оправдался: отец был ранен в лицо, ему почти оторвало нос, он лежал с перевязанной, заклеенной головой...

9 мая мы поехали на Красную площадь. Все радовались, обнимались и целовались, среди толпы торчали какие-то палки, а на них висели галоши, чтобы потерявшие могли их подобрать. При этом не было никакой давки и всего того, что творилось спустя восемь лет на похоронах Сталина. Мы с другом тогда так и не дошли до Дома Союзов и спаслись в каком-то подъезде, где пришлось заночевать.

Наш двор на Матросской Тишине был бандитский. Помню клички: Свист, Аршин, Пигарь... У меня ее не было, но я все время пытался с нашими бандитами дружить. Они держали мазу за меня, то есть защищали. Но часто я и сам выскакивал на стычки, стремясь доказать, что не из трусливых. Домой приходил в синяках, несколько раз без зубов. Когда мне последний раз выбили зуб, я подумал: "Боже, а как же я буду артистом?" Участвовать в школьной самодеятельности я начал после того, как однажды ночью мне пришла в голову мысль (настоящее открытие -- я чуть не закричал "Эврика!"): вот же профессия, где ничего не надо знать -- ни математику, ни физику, ни русский язык, а просто выходишь на сцену и говоришь: "Кушать подано". И будешь при деле, да еще и деньги будут платить. Эта мысль меня окрылила! Еще я любил самодеятельность за то, что благодаря ей прогуливал школу. За две-три недели до выступления мы начинали дежурить в Эрмитаже, чтобы получить костюмы, и нас отпускали с уроков, потому что там надо было стоять и ночью. Костюмы обычно выдавали в последнюю минуту, мы приезжали с ними в школу и едва успевали переодеться и загримироваться перед выходом на сцену. Я играл обычно женские роли, потому что в мужской школе девочек не было, а я был черноглазый и чернокудрый.

Самым моим любимым московским театром был Театр Оперетты. Когда сейчас случается поговорить с его работниками, они удивляются, откуда я так хорошо знаю историю театра, помню не только ведущих актеров, но и средний, и низший состав труппы. Решающую роль в этом сыграло... мороженое. В буфете им торговала подруга моей тети, и в начале второго действия, после антракта, перед моим носом в темноте возникал вафельный стаканчик. Это было наслаждение невиданное, особенно в сопровождении музыки Дунаевского, Милютина или Штрауса. Потом я стал водить в театр друзей, и они смотрели оперетту, ели мороженое и влюблялись в ведущих актрис. А мне нравилась девушка из студенческого общежития Дина Василенок (сейчас -- доктор физико-математических наук). Едва она появлялась в окне, выходившем на пустырь, где мы играли в футбол, я становился просто настоящим мастером. У меня изменялась фигура, и я бил мяч с такой силой, что трещали доски забора. Мало того, я начинал кричать на своих товарищей, на которых обычно просто не смел повышать голос, потому что они убили бы меня: "Мне! Сюда давайте, я ударю! Вот он я!" И забивал голы! А когда Дина исчезала в окне, сразу же исчезала и моя сила, я становился робким и неуклюжим.

В десятом классе я стал задумываться о том, что для поступления в театральный институт мне надо как-то улучшить свою "профессиональную" подготовку. В нашем доме жил Евгений Моргунов, снявшийся тогда в фильме "Молодая гвардия" в роли Стаховича. К нему домой приходили Нона Мордюкова, Инна Макарова, Вячеслав Тихонов, Сергей Гурзо... Однажды я дождался Женю в подъезде и стал просить научить меня читать стихи и прозу, так как я... Он недослушал: "Завтра в школе..." -- и даже не повернулся в мою сторону.

Юность

Всем известно, Жизнь -- Театр.

А напротив -- Жорж Дантес!..

Другая попытка профподготовки связана с моим другом Володей Кругловым. Однажды он сказал: "Давай позвоним Андроникову и возьмем у него устные рассказы". Идея родилась вот из чего... Недавно Ираклий Луарсабович выступал в студенческом общежитии, нам билетов не досталось, и мы решили попасть в клуб с черного хода. Увидев этакого барина с палкой, в огромной меховой шапке, в расстегнутом пальто на меху, мы кинулись к нему: "Дяденька, проведите нас". Он не задумываясь махнул рукой: "Пойдемте", и... вот уже мы упиваемся необыкновенным зрелищем! Я в жизни не видел, чтобы кто-то в театре стоял и рассказывал от себя так просто, естественно, а все смеялись и даже ржали. И вот теперь мы позвонили ему, и он тут же ответил: "Приезжайте"... Я никогда не сидел в таком большом кресле, прямо-таки не доставая ногами пола. Узнав о цели нашего визита, Андроников погладил меня по голове: "Зачем? Кого вы будете играть, мальчики: рабочих? колхозников? Отелло вы не сыграете никогда". И стал рассказывать о Шаляпине, о Сулержицком, а в конце сказал: "Устных рассказов я дать не могу по той простой причине, что они устные, но могу посоветовать вот что. Запомните: артисты -- люди малообразованные, книг не читают. Вы выйдите, назовите какого-нибудь автора с потолка, допустим, Петров, "Как я пошел первый раз на свидание". И прямо от себя говорите любой текст, например: "Сегодня я отправился из дома рано, у меня должно состояться свидание с девушкой, я надел свой самый лучший костюм, вышел из подъезда, но вдруг заметил, что моросит дождик..." и т.д. И все это будет органично и просто". Вот такой он дал совет.

Спустя несколько лет я увидел его, окруженного роскошной толпой. Он шел после своего концерта, опять в распахнутом пальто и меховой шапке, улыбался и был счастлив. Протиснувшись через окружение, я встал перед ним: "Это я, здравствуйте! Я уже студент школы-студии МХАТ". По-моему, он меня и не узнал, но сказал: "Очень хорошо, поздравляю, заходите на чай". Он действительно так сказал, но я, конечно, не пошел. Куда мне, здесь такие люди... В другой раз я увидел его на эскалаторе метро, мы двигались в разные стороны. Я хотел окликнуть, но не мог выговорить его трудное отчество. Мы вздернули руки и, он и я долго махали друг другу, пока он поднимался наверх, а я спускался до самого низа. Но самое интересное произошло потом, когда он был уже тяжело болен. Я его увидел в Доме актера, когда уже кое-что сыграл, и в ответ на мое приветствие он сказал: "Ой, я так рад вашим успехам, я все помню, я о вас слышал"... А недавно я пришел в дом Андроникова, и его дочь усадила меня в ТО САМОЕ кресло. Я в него с трудом поместился... Катя сказала: "Господи, историю о том, как пришли два мальчика с просьбой дать устные рассказы, папа очень часто рассказывал. И внимательно следил за вами..."

Но первым своим учителем я считаю Сергея Дмитриевича Столярова. Я увидел его в Сокольниках и решился: "Простите, я поступаю в школу-студию МХАТ, прошел первый тур, и у меня к вам просьба: не могли бы вы мне помочь? Семья моя совершенно не театральная..." И он, артист, которого все так любили после кинофильма "Цирк", несколько дней учил меня читать басню Крылова.

Молодость, зрелость

Не стыдно ль жизнь, судьбу чужую

Все то, во что не веришь ты.

Пройдя три тура, я поступил в школу-студию МХАТ. Мне очень помогли второкурсники Игорь Кваша и Миша Козаков. Я видимо, им понравился на какой-то консультации, и они все время подбадривали меня, а приемную комиссию уговаривали поставить мне больше баллов. На нашем курсе учились Женя Урбанский, Олег Табаков, Майя Менглет. Таню Самойлову не приняли, и с нею случилась настоящая истерика (как все обманчиво -- скоро она станет знаменитой на весь мир киноактрисой!). Я, как и все студенты, тоже мечтал попасть в кино. И вот Михаил Ромм взял меня на небольшую, почти бессловесную роль в фильм "Убийство на улице Данте". Дома, когда я смотрел на себя в зеркало, мне казалось, что я почти Жерар Филипп. А на съемке ничего не получалось... (Тягостное чувство скованности преследовало меня потом на протяжении многих лет, едва я выходил на съемочную площадку.) Родители очень своеобразно реагировали на мою артистическую деятельность. Отец говорил: "Валя, ну какой ты артист? Вот посмотри на Мишу Козакова, у него и костюм, и бабочка, а ты что?" А мама, увидев меня на сцене, сказала: "Валя, ну какой же ты худой!"

По окончании школы-студии меня приняли в Театр имени Моссовета. В спектакле "Корнелия" я играл "сына" Плятта и Марецкой. Опять ничего не получалось, и Завадскому кто-то сказал, чтобы он сделал мне замечание. Режиссер ответил: "Не надо его трогать, будет еще хуже". Думаю, Юрий Александрович ко мне очень хорошо относился. Оказавшись на гастролях без него, я за два дня до премьеры бросил все и улетел в Москву. Меня уволили. Завадский, правда, отменил приказ, но однажды на сборе труппы я услышал за спиной: "Вот он, субчик. Поливал, поливал, а теперь обратно пришел..." И я понял, что работать здесь больше не смогу. Какое-то время маялся без дела, снимался в небольших ролях в разных кинофильмах. На съемках "Русского сувенира" познакомился с Григорием Александровым, Любовью Орловой, Эрастом Гариным. Он-то и предложил мне сыграть ученого в пьесе Евгения Шварца "Тень"... Настал час премьеры. В первую же минуту я почти упал в оркестр с балкончика, который отвалился на авансцене. Потом я перепутал партнерш и стал вести диалог с Аросевой (а надо было с Зелинской). Конечно, меня не приняли в Театр Сатиры. Даже рабочим сцены, даже осветителем... Татьяна Ивановна Пельтцер утешала: "Вас не взяли не потому, что вы плохой артист, а потому, что здесь своя политика, свои интриги". Спустя десять лет я сговорился с Андрюшей Мироновым играть в "Женитьбе Фигаро" графа Альмавиву (говорят, это была одна из лучших моих ролей). Меня страшно удивляло, что Миронов часто бегает в Бахрушинский театральный музей записывать монолог Фигаро. Ничего себе юнец (он был на шесть лет младше меня), ну и заявочки... (Через двадцать лет Андрюша умер на сцене во время спектакля, недоговорив этого самого монолога. Он дошептал его механически, лежа на носилках в машине, не приходя в сознание. Загадка!..)

Несколько лет я работал в самом маленьком, ну просто крошечном театре на Спартаковской. Там можно было, стоя на краю сцены, поздороваться за руку с человеком, сидящим на балконе. Зато возглавлял театр Андрей Александрович Гончаров! Потом я играл в Театре имени Ленинского Комсомола. Особая страница моей жизни -- театр Эфроса! Он был гонимым, полузапрещенным режиссером, после разгона ТОГО Ленкома его перевели на Малую Бронную -- тем не менее он был и оставался первым. После его безвременного ухода новые таланты -- и Толя Васильев, и Роман Виктюк, и другие -- это лишь отросточки того мощного ствола, каким является Анатолий Васильевич Эфрос.

В "Современник" меня пригласил Олег Ефремов. Как он сам говорил: слух про меня прошел. В 1969-м нас пришло трое: Жора Бурков, Саша Калягин и я. Жоры уже нет, Калягин теперь самый главный в Союзе театральных деятелей, а я продолжаю работать. Видимо, Ефремов так это дело заварил, что после его ухода театр оказался гораздо сильнее, чем его создатель. И это как-то передается из поколения в поколение. Галина Борисовна Волчек с честью держит "Современник" в нашей непростой современности. Я сыграл здесь много ролей, что-то более удачно, что-то менее. Могу сказать одно: театр, к которому я привык и где меня любят, -- это мой дом.

Об одном из нас

И опять навязчивая мысль

Не с тобой плясать мне в круговерти...

В 1981 году я тяжело заболел. Известный нейрохирург профессор Кандель назначил мне сложнейшую операцию. В тот момент, когда он начал откачивать спинной мозг, в палату кто-то вошел, и я услышал: "Умер Даль". Тут я понял, что должен что-то предпринять, иначе тоже умру. Я встал с иглой в спине, подошел к окну и осторожно начал вдыхать морозный воздух. Мне казалось, еще минута -- и у меня разорвется сердце. С тех пор хранится в памяти страшное ощущение, связанное с уходом Даля. Ни одну смерть я так тяжело не переживал...

Я не был близким другом Олега. Но в нем существовала какая-то тайна, которая притягивала. Я тянулся к нему гораздо больше, чем он ко мне, -- пытался хотя бы прикоснуться к этой тайне. Даль любил заводить партнера и через него многое проверять. Помню, я репетировал Сатина в "На дне" вместо Жени Евстигнеева. Я был тогда очень глупый. Не утверждаю, что сейчас поумнел, но по сравнению с тем, что было, и сознание стало работать, начал соображать, появились ассоциации. А в то время я был человек, что называется, "девственный", несомневающийся, очень верящий и доверяющий тому, что происходит. Мне казалось, достаточно притвориться, элементарно представить -- и все пойдет само собой. Но играть Сатина нельзя, если ты сам в жизни через что-то не прошел. И Даль это видел. Он надо мной издевался. "Ну ты можешь сказать: "Ты не будешь работать, я не буду, он не будет -- что тогда будет?!" -- Ну вот скажи так..." Он это говорил настолько конкретно и хлестко, что за этим много чего стояло. Это было страшно себе представить. Я произносил слова, зная, что в жизни такого быть не может. А Даль все понимал уже тогда. Он мне всегда говорил: "А... (взмах рукой) ты никогда не сыграешь... потому что ты трус, тебя никогда не хватит!" Он был прав -- мне нечем было это сказать. Он был младше меня, но -- великодушный человек -- он звал за собой. На гастролях в Уфе между нами произошло некоторое сближение. Мы ходили вместе купаться, разговаривали, даже что-то сочиняли на пляже, хохотали... Помню один такой вечер. Олег горячился: "Артист должен делать свое темное дело и исчезать. Показывать свое лицо в работе, как Вертинский белую маску, что-то проделывать, а потом снимать эту маску, чтобы его не узнавали. В него не должны тыкать пальцем на улицах". Говорилось это в связи с поведением многих наших артистов, боровшихся за популярность.

Помню репетиции спектакля "Почта на юг" по Сент-Экзюпери. Мы должны были играть втроем -- Бурков, Даль и я. Но через пять минут после начала репетиции Олег и Жора исчезали в боковой комнате и выходили из нее в совершенно непотребном виде. Десять слов Олег говорил бодро, вполне трезво, а на одиннадцатом валился и начинал хохотать. Не оттого, что был пьян, а потому что ситуация была глупой. Репетиции совсем не ладились. Я не пил, но валял дурака и хохотал вместе с ними. Это был тот самый случай, когда надо было все зачеркнуть. И мы зачеркнули -- сначала Даль, потом я. Теперь жалею, что мало поработал вместе с ним. И ругательски себя ругаю, что отказался от съемок в фильме "Вариант "Омега". Меня уговаривали, а я, идиот, даже зная, что будет Олег, все же отказался. Прекрасно сыграл роль Щлоссера Игорь Васильев. Но я-то не сыграл и теперь не могу себе этого простить...

Как и многие "современниковцы", Даль был очень похож на Олега Николаевича Ефремова. Тот отразился в своих учениках, в том числе и в Олеге. В этом нет ничего обидного. Наверное, Ефремов в то время воплощал в себе некую простоватость, имевшуюся в нашей национальной природе. В этом было свое обаяние, которое потом прекрасно освоил Володя Высоцкий. У них всех как будто один и тот же корень. Из поколения в поколение. От Крючкова и Алейникова до шестидесятников. Только у тех была сильнее природа, а к этим пришло еще и сознание. К сожалению, с Далем произошел тот самый жуткий случай, когда Гамлет есть, а время его не хочет. Но Олег был нормальный человек. Он сдерживался, успокаивал себя и внезапно затихал, да так, что становился не похож на Даля. А потом -- уходил. Из театра. И вот... из жизни... По тому времени, когда просто нельзя было дышать, его уход мне показался естественным. Неестественно, что мы оставались жить...