Счастье от ума

Исполнилось 65 лет народному артисту России Александру Филиппенко

Автор: Марина Давыдова

Сайт: Известия

Есть артисты просто даровитые. А есть даровитые и умные. И этот их ум как-то просвечивает сквозь их лицедейскую природу. Вышел человек на сцену прочитать отрывок из прозы, и ясно понимаешь, что кроме этого конкретного отрывка он читал много произведений мировой литературы. И не просто читал, а еще и размышлял над ними.

У Александра Филиппенко сквозь актерский дар кроме ума и начитанности все время просвечивает еще одно качество - юношеская пытливость. Неравнодушие к жизни. Он, как говаривала Зинаида Гиппиус, "интересуется интересным". А ты встречала такое-то имя? А то-то видела? А надо на такой-то спектакль сходить? В этом прирожденном комике удивительным образом уживаются темперамент Фигаро (он как-то все время на бегу, вприпрыжку: жить торопится и чувствовать спешит) и резонерская вдумчивость Сатина, которого он некогда превосходно и неожиданно сыграл в спектакле Адольфа Шапиро, лишив всякого пафоса его "речь о достоинстве человека". В исполнении Филиппенко словоохотливый обитатель ночлежки стал похож на постаревшего Мэкки-Ножа. Было сразу видно: этот Сатин срок мотал. В то, что он служил на телеграфе, верилось несколько меньше. Сложно сказать, сам ли Филиппенко придумал себе такого героя или режиссер ему подсказал. Мог и сам.

Он ведь всегда немного сам по себе. Стихиен и самостиен. Нигде долго не приживается, но во многих местах обретается. Где только не поучился (от МФТИ до "Щуки"), где только не поработал (от "Таганки" до Театра Вахтангова), с кем только не посотрудничал (от Юрия Любимова до Роберта Стуруа), а все равно остался самим собой. Он не просто воплощение, он эманация свободолюбивого "оттепельного" духа, когда брюки дудочкой считались крамолой большей, чем антиправительственная речь.

Угрюмость не была сокрытым двигателем этой эпохи. Ее двигателем было свободы торжество, которое Филиппенко передал точно и смачно. Он, переигравший множество упырей и злодеев, всегда казался артистом светлым. В нем, как мало в ком, была сильна (и сильна до сих пор) радость от самого присутствия на сцене, от возможности свободного волеизъявления и словоговорения, которые дарует театр. Он словно подмигивает эдак залу: мир, если посмотреть на него, взявшись за руки, в сущности, разумно устроен.

Кроме Филиппенко я знаю лишь одного артиста, столь же отдельного от всего (ну, скажем осторожнее, - почти от всего), в чем он когда- либо участвовал. У него тоже сквозь талант просвечивает ум - острый, резкий, порой беспощадный. Ему тоже очень к лицу маска эстрадного интеллектуала, не чуждого гротескному выверту. Это, конечно же, Сергей Юрский. Но Юрский - он как-то серьезней и суровей. Более замкнут. Предпочитает полагаться на свои довольно ясные и веские представления о прекрасном. И не поступится ими. Он предпочтет не участвовать в том, в чем усомнился. Он может, как и все на свете, обмануться, но на сознательный риск не пойдет.

Филиппенко иной. Он азартный и рисковый. Более сомневающийся и оттого более гибкий. В нем напрочь нет ригоризма, почти неизбежно свойственного тем, кто уже сказал свое веское слово в искусстве. Недаром разрушители и бунтари часто становятся охранителями и консерваторами. Им хочется зафиксировать обломки прежней эпохи в том положении, в каком они оказались после их культурных подвигов. Филиппенко не хочется. Он не знает истину, он ищет ее в самых разных, порой неожиданных местах.

Вот сыграл зачем-то в спектакле "Сон Гафта" (ну, дружба - дело святое), вот собирается сыграть Серебрякова у Андрона Кончаловского. А вот выбрал для своих чтецких вечеров "Один день Ивана Денисовича". И в этом шаге содержится удивительная смелость, потому что Солженицын - не Гоголь и не Зощенко, не Булгаков, не Довлатов и не Аверченко. Те так и просятся на эстраду. А Солженицыну она вроде бы противопоказана. Но для Филиппенко нет барьеров.

Многие ли его ровесники отважатся сыграть в театре "Практика" монолог классика нынешней новой драмы британца Марка Равенхилла "Продукт"? Ведь пафос "рассерженного поколения" 1990-х (а Равенхилл - один из самых ярких представителей именно этого поколения) - в недоверии к миру, к самому устройству Солнечной системы. Этот пафос в корне противоречит природе филиппенковского таланта. Но Филиппенко должен все испытать и перепробовать. И он берется играть главного героя "Продукта" - преуспевающего продюсера, совершенно преображая текст Равенхилла. Он превращает бесстрастный расчет своего персонажа (эдакого типичного представителя "фабрики грез", для которого человеческая боль, страдания, любовь - лишь продукт, который надо правильно упаковать) в не знающий границ и законов гравитации полет фантазии.

Воспринимать текст Равенхилла в его устах как обличительный решительно невозможно. Всюду фальшь, говорите, имитация, игра, но что может быть лучше игры? И что такое имитация хорошей игры? Это и есть хорошая игра. Мир прекрасен, потому что в нем возможны притворство и фантазия - вот пафос Филиппенко. И поколенческие барьеры применительно к нему совсем не кажутся китайской стеной. Они кажутся призрачными преградами. Сотри случайные черты, и ты увидишь - мир един. Эту простую истину пытливый Александр Филиппенко знает наверняка.

Дата публикации: 02.09.2009