Сто свечей для Шостаковича

25 сентября – 100 лет со дня рождения Дмитрия Шостаковича. Накануне этой даты «Собеседник» встретилcя с другом семьи Шостаковича священником Михаилом АРДОВЫМ – автором книги о великом композиторе.

Автор: Рита Болотская

Сайт: Собеседник

Силой загнали в партию

– Мы говорим «Шостакович» – и какой образ встает у вас перед глазами?

– Всегда подтянут, моложав – кроме, пожалуй, последних лет, когда он сильно болел. Исключительно вежлив и как бы доброжелателен, но притом абсолютно необщителен, замкнут, молчалив. Гостей не жаловал. От него исходило ужасное напряжение. Находиться с ним в одной комнате было чрезвычайно затруднительно. Я сравнил бы его с устрицей: створки на мгновение открываются – и тотчас захлопываются! Посторонний человек и заподозрить не мог, что в семье, в кругу самых близких Дмитрий Дмитриевич ведет себя по-иному: были в нем и юмор, и нежность, и забота… Но я, как друг его детей – Максима и Галины, об этом знал. Именно потому и захотелось написать книгу о Шостаковиче – в первую очередь как о человеке, разобраться в причинах такой двойственности.

– И в чем они?

– Думаю, это было частью его гениальности. Но главная причина – страх. Постоянный гнет страха. Шостакович родился в интеллигентной петербуржской семье: отец – инженер, мать – пианистка. Он был умным, глубоким человеком, прекрасно все понимал насчет большевистской власти и реально оценивал ее преступную суть. Многие родственники получили сроки. И самому Шостаковичу не раз грозил арест: среди его поклонников был расстрелянный Тухачевский, композитор ходил к нему в гости, а приезжая в Москву, он останавливался у Мейерхольда… Уже этого хватило бы! И не забывайте, сам Шостакович был дважды жестоко ошельмован властью: в 1936-м, когда Сталин раскритиковал его оперу «Катерина Измайлова», после чего «Правда» разразилась статьей «Сумбур вместо музыки», и в 1948-м, когда ЦК ВКП(б) издал постановление, объявляющее музыку Прокофьева, Хачатуряна и Шостаковича «чуждой советскому народу»… Долгое время Шостаковича почти не исполняли. И у него был повод бояться – прежде всего за семью, за детей.

– Все понимал, реально оценивал – и тем не менее вступил в партию. И письма разные, в частности «против Сахарова», подписывал…

– Да, вступил. Но когда? В 1960-м! Хрущев заставил. За Шостаковича написали заявление с просьбой принять «в ряды». Он должен был прочитать его по бумажке. Но первое собрание Союза композиторов Дмитрий Дмитриевич сорвал, сбежав с него! Потом, правда, пришлось покориться... Вечером того дня Шостакович позвал детей в кабинет, сказал: «Меня загнали в партию» – и заплакал. Как вспоминал позже Максим Шостакович: «Я два раза в жизни видел отца плачущим – когда умерла наша мама и в тот злополучный день». Да, его запугали. Страх за близких – этим объясняется то, что он подписывал, не читая, даже не глядя, разные сочиненные большевистскими холуями статьи, письма и прочее. Но власть не смогла сделать главного – сломать в нем творца. Шостакович писал музыку до последних дней, создал 15 великих симфоний.

Америка носила его на руках

– В те годы, когда Шостакович был в опале, семья бедствовала?

– Особой роскоши у них никогда не было, да за этим и не гнались. Но не бедствовали. Симфонии – не шлягеры, даже когда исполнялись, огромного дохода не приносили. А в периоды опалы Шостакович сочинял музыку для фильмов. Терпеть этого не мог, вообще кино не любил, однако платили за эту работу хорошо. И сочинял он хорошо, потому как иначе не умел – написал замечательную музыку к фильмам «Овод», «Гамлет». И песенка «Нас утро встречает прохладой» – не помню, для какого фильма – тоже Шостаковича.

– Коллеги поддерживали его в трудные моменты?

– Несколько ближайших верных друзей – поддерживали. Были среди них и музыканты. Но в Союзе композиторов находились мерзавцы, которые позволяли себе не здороваться с Дмитрием Дмитриевичем, хаяли его музыку. А на даче Шостаковича – в Комарово, под Ленинградом – соседи умудрялись выкрикивать ругательства через забор, мусор на участок швыряли. Тогда рядом с дачей композитора находился дом отдыха работников прокуратуры и суда, где в ту пору работали сплошь маргиналы, от них ничего другого ждать и не приходилось.

– Но за рубежом все это время Шостаковича благополучно исполняли.

– Да, ведь еще Первая симфония, написанная Шостаковичем как дипломная работа к окончанию Петроградской консерватории, стала событием в музыкальном мире – и не только отечественном… В 1949 году, когда Шостакович по личному настоянию Сталина ездил в США с группой деятелей советского искусства – а он ненавидел ездить за границу! – американские газеты писали о нашей делегации не иначе как: «Шостакович и сопровождающие его лица». Александр Фадеев, бывший в той же делегации, рассказал моему отцу (Виктор Ардов, писатель. – Ред.) о таком эпизоде: Шостакович зашел в какую-то нью-йоркскую аптеку, чтобы купить аспирин. Он пробыл в магазинчике не более десяти минут, но, выходя на улицу, увидел, как один из продавцов выставлял на витрине рекламный щит с надписью: «У нас покупает Дмитрий Шостакович». Его хотели оставить за рубежом. Незадолго до этого визита советская учительница Касьянкина, преподававшая в посольстве, попросила политическое убежище в США, а когда посольские посадили ее под замок, попросту выпрыгнула в окно к поджидавшим правозащитникам. Американцы кричали: «Шости! Делай, как Касьянкина! Прыгай!» Но как он мог? Дети! Что стало бы с ними?

– «Ненавидел ездить за границу». Почему?

– Необходимость лгать претила. По той же причине избегал журналистов. У него дома над телефоном висел список лиц и организаций, соединять с которыми категорически запрещалось. Первым пунктом значилось: «Все газеты и журналы».

К славе был равнодушен

– Говорят, Шостакович мог писать музыку в любых условиях, при любом шуме.

– Да, ему ничто не могло помешать. Он слышал музыку внутри себя, даже инструмент был не нужен! Интересное воспоминание оставил режиссер фильма-оперетты «Черемушки» Герберт Раппапорт. Однажды он пришел к Дмитрию Дмитриевичу за новыми фрагментами оперетты и застал у Шостаковича застолье. К хозяину постоянно обращались, он отвечал, а попутно что-то писал. В конце концов, решив, что музыки не дождется, Раппапорт начал откланиваться. «Куда же вы?» – остановил его Шостакович и протянул только что записанные нотные листы. Это оказались лучшие фрагменты оперетты.

– Композитор был неприхотлив в быту?

– У него был единственный пунктик – вода. С водоснабжением и дома, и на даче все должно было быть в полном порядке! Шостакович требовал от домочадцев чистоплотности и аккуратности. А еще – была у него романтическая красивая традиция: в каждый день рождения зажигать свечи по количеству лет. Таким образом решалась и проблема подарков: гости знали – Шостакович всегда рад подсвечникам!.. Но мы говорим о скромности в быту, а Дмитрий Дмитриевич был скромен по самому большому счету: он никогда не кичился своим талантом! Зимой 1942 года в Куйбышеве после премьеры Седьмой («Блокадной») симфонии, когда восторженная публика требовала автора, он поднялся на сцену, словно на эшафот, без улыбки откланялся и постарался скрыться... Детям говорил: «Пожалуйста, когда я умру, не занимайтесь моим бессмертием. Не хлопочите, чтоб играли мою музыку…» Кстати сказать, и дети унаследовали эту скромность: за шумихой не гонятся, ценят порядочность и труд. Максим, как всем известно, дирижер. Галина – биолог.

– Композитор был женат дважды?

– Если точно – трижды. Но второй брак оказался недоразумением и быстро закончился – дамочка была из ЦК ВЛКСМ. А вот первая супруга, Нина Васильевна, и та, что была с Дмитрием Дмитриевичем последние 13 лет, Ирина Антоновна, – совершенно иное дело.

Нина Васильевна, физик по профессии, мать Максима и Гали, как могла, ограждала мужа от хамства партчиновников. Она умерла, когда дети были подростками… А то, что сделала Ирина Антоновна, я могу сравнить разве что с подвигом жены Достоевского. Роль этих двух женщин в истории русской культуры равнозначна. До знакомства с Шостаковичем Ирина Антоновна, которая была значительно моложе Дмитрия Дмитриевича, работала редактором в музыкальном издательстве. Вскоре после свадьбы Шостакович заболел, и в конце концов ему поставили диагноз боковой амеотрофический склероз (проблемы с моторикой рук и ног). Затем развился рак. Она сделала все, чтобы скрасить последние годы мужа – стала ему нянькой и секретарем, музой и поводырем… Благодаря ей Шостакович продолжал сочинять – а без этого он жить бы не смог. Он даже в 36-м, в разгар сталинской опалы, говорил: «Если мне отрубят обе руки, я возьму перо в зубы – и все равно буду писать музыку».