Не все знают, что в опере есть музыка

16 октября исполняется 50 лет композитору Леониду Десятникову, которого друзья уже величают «пятидесятниковым». Юбилей ознаменуется интереснейшим событием — в этот день на сцене Мариинки будет дана опера Десятникова «Дети Розенталя» в постановке Большого театра. Причем гастроли не связаны с юбилейными торжествами, но — такое вот уникальное совпадение!

Автор: Елена Петрова

Сайт: Аргументы И Факты

В течение всего октября в Петербурге и Москве проходит фестиваль музыки Десятникова «Любовь и жизнь поэта». В нашем городе концерты состоятся: 14-го в Малом зале Филармонии, 24-го — в Капелле, 26-го в кинотеатре «Аврора», где прозвучат произведения для театра (в частности, для «Ревизора» в Александринке) и кино («Мания Жизели», «Подмосковные вечера», «Дневник его жены», «Олигарх»).

Нет идеального результата

— Леонид, так уж получается, что имена современных авторов, как и их произведения, становятся широко известными благодаря: скандалам. Подтверждение тому — «Дети Розенталя». Интересно, почему «борцы за идеалы искусства» сосредоточились исключительно на либреттисте Сорокине, а вас оставили в стороне?

— Люди, которые это затевали, не знали, что в опере есть музыка, что есть композитор, что музыка вообще-то важнее, чем слова.

— Зато, может быть, просветились и теперь знают?

— Нет, так они ни черта и не поняли. Эти люди-бутерброды, пикитировавшие Большой театр, просто получили свои небольшие деньги, пропили их и обо всем забыли.

— В зале-то не скандалили?

— В зале был весь цвет московской: не знаю даже, как правильно сказать: интеллигенции?- весь цвет московской статусной богемы, приняли оперу хорошо. Но, конечно, не обошлось без случайных людей. По режиссерской задумке музыка долго не начинается, происходит некая пантомима, и какой-то человек на галерке нарочито грубо выкрикнул: «Когда музыка-то будет?»

— Признайтесь, как вам, современному композитору, да еще из Питера, удалось прорваться на академическую сцену, да еще столичную?

— Эта идея возникла года за три до премьеры, и не у меня, а у Эдуарда Боякова — директора «Золотой маски» и критика Петра Поспелова, который работал тогда в Большом театре. Они горячо убеждали администрацию, что театр должен иметь современную оперу. В конце концов, они прорыли — театр оперу получил.

— С Сорокиным вы оказались единомышленниками?

— Первый вариант либретто меня не устроил (мы общались по электронной почте), и мы договорились, что Владимир Георгиевич приедет в Питер. Буквально в ночь накануне его приезда меня осенило: опера должна быть построена таким образом, чтобы каждая картина представляла мини-оперу одного из персонажей. Я изложил идею, Сорокин, окрыленный, уехал и спустя короткое время прислал мне новый вариант, который и лег в основу либретто.

— Как-то вы сказали, что принадлежите к породе людей, которым нужно все контролировать. Со знаменитым режиссером Някрошюсом из-за этого трений не возникало?

— Общаться с ним было сложно, потому что Някрошюс — человек не очень высокой коммуникабельности. Какие-то вещи я излагал, но он не очень охотно шел мне навстречу. Я не настаивал, потому что когда имеешь дело с режиссером такого класса и такой высочайшей репутации, то лучше прислушиваться к его идеям, чем к своим сомнениям. Не могу сказать, что я безумно доволен результатом, но там есть так много грандиозных замечательных вещей! Не думаю, что режиссер, более покладистый, мог бы придумать что-то подобное. К тому же, мы никогда не имеем идеальный результат:

— Критику на «Детей Розенталя» читали?

— Всю, которая только была доступна мне в Интернете. В том, как ругают, как и в том, как хвалят, всегда интереснее не то, что человек о тебе говорит, а то, что он сам собой представляет. В общем, ты всегда чувствуешь этого человека и понимаешь, почему он так или иначе высказывается.

Камерный человек

— «Дети Розенталя» — самый грандиозный ваш проект?

— Может, еще что-то пограндиознее будет. Но на сегодняшний день это самое продолжительное мое сочинение. Хотя слово «грандиозный» не очень подходит к этому произведению, потому что там есть легкость. Грандиозность — не мое слово, я — камерный человек.

— Затворник?

— И по характеру, и по профессии я обязан быть затворником.

— На тусовки не ходите?

— Это, видимо, доблесть, говорить, что не хожу. Множество людей сообщают об этом с необычайной гордостью. А для меня это просто не вопрос.

— А не вставал вопрос, не перебраться ли в Москву?

— Никакого желания переезжать нет, моя профессия не очень зависит от окружающей среды. Да я уже и привык к Петербургу, где живу 32 года, скромно, но комфортно, недалеко от Мариинского театра, в который время от времени хожу, наслаждаюсь всевозможной музыкой.

— Профессия вас кормит? Или приходится подрабатывать?

— 21 год назад меня выгнали с работы — я в театральном институте был концертмейстером. Если бы не выгнали, наверное, еще долго тянул бы лямку. В тунеядстве обвинить не могли, потому что я имел юридическую защиту как член Союза композиторов. Где лежит моя трудовая книжка? Давно ее не видел. Иногда возникает о ней вопрос, например, в консульстве. Тогда я приношу справку, что являюсь членом СК, пишу в анкете: свободный художник. Несколько высокопарно, но это официальное выражение.

— Сочиняете, когда приходит вдохновение или когда получаете заказ?

— Пишу, получив заказ. На этот сезон запланировано два сочинения — одно в честь 100-летия Шостаковича, второе — для столичного фестиваля «Возвращение». Вообще-то, когда мне хотят заказать произведение, сначала я говорю «нет», потом начинаю думать — мне надо создать какую-то болванку, концепцию в самом условном виде, чтобы обсудить это с заказчиком. Потом я как бы откладываю придуманное в заднюю черепную ямку и забываю на какое-то время. Ну а когда сажусь за работу, могу очень далеко уйти от первоначального замысла.

— Сочиняете с помощью компьютера?

— Нет, я ведь старомодный композитор.

— Случалось, что говорили себе: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!»

— Но ведь Пушкин сказал это в молодом возрасте, а в моем, если уж и бывает, то грех признаваться.