Подслушавший ангела

Первое впечатление, связанное с Владимиром Спиваковым я испытала еще до встречи с ним: за мной приехал обаятельный шофер-полиглот Джо, с которым мы уже вместе заехали за маэстро Спиваковым и его скрипкой, чтобы, полностью укомплектовавшись, ехать на концерт в Иерусалим. Так и пошла беседа втроем: мы с Владимиром Теодоровичем говорим по-русски, затем он с легкостью переводит сказанное на французский и сообщает Джо, который, в свою очередь, возвращает мне информацию уже на иврите. Мне, не столь блестяще, как мои собеседники, владеющей навыками полиглота, становится завидно:

Автор: Полина Капшеева

Сайт: Обнаженная натура

- Володя, сколькими языками вы владеете?

- Давайте посчитаем: говорю на английском, французском, испанском, немецком, идише, хотя и не могу сказать, что так уж хорошо. Вообще очень легко схожусь с людьми и могу жить в любой стране.

- И в России?

- И в России жить смог бы, тем более что русским владею, говорят, прилично.

- У вас там остались родные?

- Никого - только друзья. Я перевез в Испанию полтораста человек - всех музыкантов с их семьями: бабушками, тетями, женами, детьми от всех браков; с кошками, собаками, птицами...

- Менялся ли состав музыкантов за годы существования ансамбля?

- Нет, он остался практически прежним, за исключением нескольких человек. Самое главное, что остаются неизменными принципы, эстетика - все, что я привил этому коллективу и что отличает его от всех остальных.

- А как же слухи о том, что некоторые ваши музыканты подписали контракты с другими оркестрами?

- Не советую вам питаться слухами: они никогда не способствуют поискам истины. В частности, в журналистике. Бернар Шоу однажды заметил, что журналисты не умеют отличить мировую катастрофу от падения с велосипеда.

- И, тем не менее, хочу напомнить еще об одной легенде (легенды ведь - тоже разновидность слухов): помню, еще в Союзе газеты наперебой писали, что Спиваков дал отпор то ли хулиганам, то ли экстремистам, то ли в самолете, то ли где-то еще.

- Это действительно случалось и - не однажды. В детстве я занимался боксом, а толчком к этому послужило желание постоять за себя: когда мы учились в ленинградской школе-десятилетке, нас, еврейских мальчишек, постоянно лупила компания хулиганов, собиравшаяся обычно на углу возле школы. Скрипки разбивались в щепки. Естественно, в один прекрасный день мне это надоело - так я попал в секцию бокса. Через три месяца, когда мы снова лицом к лицу столкнулись с вражеской компанией, я аккуратно положил свою скрипочку на землю и первый раз в жизни ответил, наконец, так, как следовало. Это умение в дальнейшем не раз мне помогло.

- А руки повредить не боялись?

- В боксе можно повредить только большой палец - остальные забинтованы. А случай, о котором вы упомянули, действительно произошел в самолете. Мы тогда с оркестром перелетали из Буэнос-Айреса в Рио-де-Жанейро, самолет еще не взлетел. Я обратил внимание на женщину, сидевшую впереди меня и кормившую грудного ребенка. И тут в салон ввалилась подгулявшая компания французов, один из которых тут же принялся сгонять с законного места мирно сидевшего в кресле пассажира, причем - в чрезвычайно грубой форме: просто-напросто бил его по лицу. При этом он еще все время валился на женщину с ребенком. А когда я вижу детей в опасности, у меня все внутри переворачивается. Дальше последовательность действий была такой: сначала я швырнул в хулигана букет цветов, который держал в руках, и потребовал немедленно угомониться. Аргумент не подействовал. Пришлось ему как следует врезать, а надо заметить, что малый он был здоровенный, и когда начал подниматься во весь рост, глядя на меня бычьими глазами, я отчетливо понял: если даст сдачи - мне несдобровать. Выхода не было: врезал ему еще раз. Когда же противник предпринял попытку ответить, мои совершенно обалдевшие музыканты, увидев шефа в таком положении, схватили француза сзади и буквально повисли на нем. Вылет задержали, прибыла полиция, пять человек с трудом вывели упирающегося детину. Когда же мы наконец с сорокаминутным опозданием приземлились в Рио-де-Жанейро, нас там уже встречала толпа журналистов: оказывается, туда дошел слух (к вопросу о слухах!), что кто-то хотел угнать самолет.

- Но вы, кажется, умудрились подраться еще и в Париже?

- Да, во время русской пасхи, которую мы праздновали на квартире у Славы Ростроповича и Гали Вишневской. Засиделись, возвращались в четыре утра, Слава пошел нас провожать до гостиницы. Замерз, ушел домой. И сразу же три человека - один негр и два, извините, араба - обступили меня и по-французски галантно предложили выбрать: кошелек или жизнь.

- И как вы поступили?

- Вначале, подобно Мюнхгаузену, решил выбрать жизнь и отдать деньги, но, поскольку у меня их было много, и принадлежали они не мне (девяносто процентов своего гонорара я, как водится, должен был отдать государству), то передумал. В конце концов, с бандитами еще можно было справиться, но с государством - никогда. Объяснить властям ничего не удастся, заплатить в десятикратном размере - тем более. Завязалась драка, в начале которой я был жестоко избит, но потом, вспомнив навыки юности, перехватил инициативу и, можно сказать, вышел победителем.

- В чем это выразилось?

- Деньги сохранить удалось, но в гостиницу я пришел в жутком виде: окровавленный, с оторванными погонами плаща. Зато жена, выкурив десять сигарет, сказала мне: "Вова, я тобой горжусь". Могу добавить, что почти два месяца после этого ходил в специальном корсете, так как ребра были повреждены, но продолжал выступать и даже уехал в Рим дирижировать оркестром.

- Володя, в отличие от многих других музыкантов, вы не "зациклены" на музыке, с вами легко говорить на самые разные темы.

- Мне кажется, вы правы. Мне жизнь подарила много встреч с множеством интересных людей, я внимательно слушаю и учусь у них. Впрочем, наши учителя - это и жизнь, и литература, и поэзия, и театр... У Марины Цветаевой есть образ: "ходить в плаще ученика". Думаю, прекрасно, если человек всю жизнь может выступать в этой роли.

- Ваши родители - музыканты?

- Мама - пианистка, училась вместе с Гилельсом в Одессе. Восемьдесят лет уже стукнуло, но до сих пор еще играет. Пока у нас жив кто-то из родителей, мы ощущаем себя детьми.

- Вы согласны с утверждением, что человек приходит в этот мир полностью сформировавшейся личностью?

- Очень люблю библейскую легенду о том, что еще до рождения ребенка ангел спускается к нему, находящемуся в материнском чреве, и нашептывает все тайны мироздания. Но когда ребенок появляется на свет, этот коварный ангел дает ему легкий щелчок - вот ямочка под носом - и малыш все мгновенно забывает. Для того чтобы познать самому.

- Вам не кажется, что ангел нашептал вам больше, чем вы смогли забыть?

- Не знаю... Я не считаю себя особенным. Когда к Баху обращались с подобным вопросом (я, конечно, упаси Боже, не сравниваю себя с подобным колоссом), он отвечал, что каждый может стать таким же - просто нужно быть очень прилежным. А вообще я счастлив, что у меня есть возможность творить, создавая на сцене ощущение живой музыки. Очень часто думаю: "Боже мой, и мне еще за такую радость, дарованную судьбой, платят..."

- А бесплатно выступать вы бы согласились?

- Мечтаю.

- В таком случае, что мешает?

- Да сама жизнь, которая полностью замешана на денежных отношениях, - к сожалению, за все ведь нужно платить.

- Недавно попалась мне заметка из одной российской газеты. Там рассказывалось об "изячной" жизни "новых русских", покупающих за рубежом не только виллы, но и чуть ли не целые острова. Один из "островитян", утверждалось в материале, любит приглашать на вечеринки Спивакова и его оркестр.

- Такого человека не знаю, следовательно, и в гостях у него не бывал. Но, конечно, если бы он пригласил, пообещав за это, например, приобрести отопительные приборы и переслать дрожащим от холода детям и старикам в СНГ, - я бы пошел и сыграл у него дома - почему нет? И большинство оркестрантов, уверен, последовало бы за мной.

- Вам легко даются подобные компромиссы?

- Я иду на них, потому что без этого невозможно прожить жизнь. Если, конечно, компромиссы эти не затрагивают моей совести, не идут вразрез с убеждениями.

- А вам часто приходилось идти против собственной совести?

- Я не ханжа, и святым себя не считаю. Просто есть некоторые границы, которые не преступаю никогда.

- Прокомментируйте, пожалуйста.

- Не люблю лжи, не терплю людей, глухих к страданию ближних. Не понимаю, как можно убивать себе подобных. Не признаю политиков, способных послать людей на смерть ради собственной выгоды. Не люблю власти, потому что путь к ней всегда сопровождается жертвами.

- Вы сами к власти никогда не стремились?

- Разумеется, нет: человека нужно уважать, а не бояться.

- Я поняла, чего вы не любите. А любите что?

- Очень многое. Природу. Театр, поэзию, живопись - вообще искусство. Людей, детей - особенно.

- Потому постоянно занимаетесь благотворительностью?

- Мы все торопимся, спешим, нам некогда сказать ближнему, что он любим, а ведь это необходимо слышать каждому. Потом, когда человек уже ушел, а мы не успели сказать ему доброе слово, - глубоко раскаиваемся. Вот я и боюсь опоздать. Однажды даже сам привез по просьбе ереванского родильного дома тридцать огромных ящиков заменителя грудного молока. В нем нуждались дети армянских женщин, бежавших из воюющего Азербайджана. Когда я прилетел с этими громадными ящиками, и они начали сходить с контейнера, на меня обратила внимание вся таможня. Тогда я попросил подойти главного по смене и спросил его: "Скажите, Вячеслав (кажется, так его звали) Михалыч, у вас есть дети?" - "Да, двое". - "Так вот, в этих ящиках - заменитель грудного молока в пудре. Я сам его покупал, и заявляю: ничего другого здесь нет. Вон стоят люди, которые специально прибыли из Армении, чтобы получить этот груз. Я вас прошу довериться моему честному слову и пропустить ящики". Все. Никакой бумаги, никакого досмотра - ничего. Пропустили.

- А здорово, наверное, когда так безоговорочно доверяют твоему честному слову?

- Доверие очень трудно завоевать, еще труднее удержать, но уж если оно есть - это великое счастье.

- А каким образом можно удерживать доверие?

- Я - человек слова, и, что-то пообещав, исполню наверняка. Если, конечно, я жив.

- "Виртуозы Москвы" доверяют вам всецело?

- Я надеюсь. Иначе практически невозможно работать в ансамбле такого высокого класса, где собрались выдающиеся профессионалы, каждый из которых умеет делать потрясающие "финты", выражаясь футбольным языком. Но всем известно, что команда только тогда хороша, когда каждый солист способен, будучи сам высочайшим профессионалом, работать в ансамбле с партнером. Понимаете? Вот в чем секрет.

- А в чем секрет фантастического успеха "Виртуозов" - даже среди неподготовленной публики?

- Это и впрямь - удивительный феномен. Впервые, пожалуй, классическая музыка вышла на массового слушателя в таком виде. Думаю, что главным качеством искусства, претендующего на широкое восприятие, должна являться искренность. Может быть, секрет успеха состоит еще и в том, что сложные сочинения делаются понятны и просты после того, как они проходят через сердце и мозг исполнителя, становятся его собственными, и он может рассказывать о происходящем от первого лица. Получается, что люди, даже те, кто не часто ходит на концерты, ощущают себя по-новому, понимают, что они способны на открытия и могут почувствовать атмосферу, дух, заложенные в этих, казалось бы, странных и загадочных значках на нотном стане...

- Володя, в самом начале нашего разговора вы упомянули, что говорите на идиш. В связи с этим я вспомнила сейчас о юбилее Аркадия Исааковича Райкина, который транслировали по телевидению. Все поздравляли юбиляра с днем рождения, а вы, вручив подарок, пожелали на всю страну: "Вейз мир дому твоему!" Идиш на ЦТ прозвучал в то время довольно неожиданно...

- Вы знаете, у меня за плечами - опыт больших переживаний, поэтому я никогда ничего не боялся, и не боюсь. Я любил Райкина, мы дружили, вместе отдыхали летом в Риге, и я считал своим долгом прийти к нему на юбилей и поздравить. Каламбур показался Аркадию Исааковичу удачным, Райкин звонил мне на следующий день, благодарил. Кстати, о юбилеях. Когда в Пушкинском музее в Москве отмечалось столетие Шагала, я сделал программу, как бы символизирующую художника: своего рода витраж, только музыкальный. К моему великому удивлению, ни один из академиков, выступавших на торжестве, даже не упомянул о том, что Шагал был еврейским художником, чем, собственно, пронизано все его творчество. На "пикантную" деталь обратить внимание присутствующих пришлось мне.

- И часто вам приходилось договаривать то, о чем умалчивали академики?

- Просто люблю правду, хоть она и не всегда легко дается.

- Володя, мы подъезжаем к Иерусалиму. Насколько я понимаю, раньше вы там не бывали. Какие мест вы хотели бы посетить в первую очередь?

- Давно мечтаю пройти по Скорбному Пути.

- А в иудейскую часть Старого Города зайдете?

- Обязательно. Меня интересует все, что касается религии, потому что сталкиваюсь с ней в той или иной форме ежедневно. Бах считал, что должен каждый день благодарить Бога за то, что Он дал ему дар писать музыку. И современные композиторы так или иначе выражают свое отношение к религии, пусть даже и не в прямой форме. Вообще я считаю, что, если творчество или любое деяние человека обращено к добру, - это уже хорошо.

- Я обратила внимание на то, что, в течение всего нашего долгого пути вы ни на минуту не выпустили из рук вашу скрипку.

- Мне завещал ее мой учитель, покойный профессор Янкелевич. Замечательный был человек. И - очень серьезный. Но однажды мне удалось его разыграть, а затем - даже рассмешить. Профессор приехал в Париж, не зная, что и я - пролетом из Монреаля, после конкурса, на котором получил первую премию, - нахожусь там же. По моей просьбе Янкелевичу позвонил знакомый француз и попросил послушать молодого талантливого скрипача. Мы втроем встретились в кафе. Я надел парик, загримировался, нацепил очки - и учитель ничего не заподозрил. Он устроил мне настоящий экзамен; подробно расспрашивал, что я играю и так далее. Мои ответы звучали на ломаном французском: придумал, что я из Албании, точно зная, что албанского языка Янкелевич не знает. Потом, когда я под столом начал гладить профессорскую ногу, он, бедный, чуть ни свалился со стула, и по-русски спросил нашего француза: "Слушайте, чего этот ненормальный тип от меня хочет?" А одет я был настолько экстравагантно, что за нами наблюдало все кафе. В конце концов, я не выдержал - снял парик, очки, стер, как мог, грим. Профессор минут пять молчал, а потом стал дико хохотать.