Излучение страсти

Школу Жак Брель так и не окончил. Хотелось приключений, а ими могли стать только песни. Такая вот разновидность побега. Сделал себя сам - вырвался с папиной картонажной фабрики в пригороде Брюсселя и стал не трубадуром, а так - \"бременским музыкантом\". Ездил по богоугодным заведениям с католической труппой \"Франш Корде\", пел и острил, утешая сирых и убогих. Работал как проклятый, добиваясь, чтобы каждое слово звучало как последнее. Серьезен и пафосен поначалу был настолько, что его прозвали \"аббатом Брелем\".

Автор: Максим Немцов

Сайт: Знаменитости

На полке передо мною лицо Жака Бреля, разрезанное на узкие полоски корешков компакт-дисков. Почти полное собрание сочинений, купленное в богемном Джорджтауне за какие-то безумные по тем временам американские деньги. Эти полоски его портрета перемешиваются или исчезают вовсе, когда особенно любимая в то или иное время жизни пластинка не сползает с проигрывателя. Странно, но само лицо - тревожное и угловатое - от этого не меняется.

Я плохо знаю обстоятельства его жизни и не могу сочинить ему биографию. Я даже миф не умею сочинить, как это сделал его, пожалуй, самый авторитетный биограф Марк Робине. Легенду о Бреле яростно защищает фонд, основанный его наследниками и названный его именем. Я не помню, что писали о нем когда-то в журнале "Ровесник" гуру нарождавшегося андерграунда. Наверное, что-нибудь о человеческом голосе, пробивающем толщу бетонных джунглей и обличающем буржуазный строй. В той статье было несколько плохо переснятых фотографий маленького человека в строгом костюме на большой черной сцене. Почему-то казалось, что он очень волнуется.

Гораздо позже от Елены Антоновны Камбуровой я услышал сочетание "театр песни", а в тех первых статьях упоминался только какой-то "шансон". Были, наверное, и гибкие пластинки из журнала "Кругозор", но их я не помню. Тогда накатывало такое странное чувство - предоткрытие. Казалось, пройдет совсем немного времени, что-то во мне (или вокруг меня) изменится, и я открою для себя новый, огромный и немножко запрещенный мир, лоскуты которого видны уже сейчас, и дразнят, и уводят за собой.

Время прошло. Понятнее Брель не стал. Стал ближе. Настолько, что, подобно трем или пяти другим артистам, превратился в часть жизни. Он из тех, без звука, без энергии голоса которых жить получается не всегда.

Что я о нем знаю?

Жил как хотел, на всю катушку. Недолго - 49 лет. Говорил: все, что умещается между датой рождения и датой смерти человека, не важно. Пожалуй, это не факт.

Школу он так и не окончил. Хотелось приключений, а ими могли стать только песни. Такая вот разновидность побега. Сделал себя сам - вырвался с папиной картонажной фабрики в пригороде Брюсселя и стал не трубадуром, а так - "бременским музыкантом". Ездил по богоугодным заведениям с католической труппой "Франш Корде", пел и острил, утешая сирых и убогих. Работал как проклятый, добиваясь, чтобы каждое слово звучало как последнее. Серьезен и пафосен поначалу был настолько, что его прозвали "аббатом Брелем".

Кличка со временем отпала, а поэтическая работа со словом стала еще тоньше и изощреннее. Кажется, что французский он выбрал не просто из расчета на большую аудиторию. Трудно найти другой столь же гармоничный язык, в котором на одной сквозной рифме к слову "любовь" можно построить несколько совершенно разных песен. Хотя то немногое, что он спел на фламандском, поражает и языковым мастерством, и выразительностью.

К счастью, ему вовремя объяснили, что, сочиняя музыку с помощью нескольких известных ему гитарных аккордов, он попусту тратит силы. С друзьями и соратниками Брелю повезло: Жорж Паскер (Жожо), открывший его Франции Жак Канетти, научивший его музыке Франсуа Робер... Вот с имитаторами повезло меньше.

Когда говорят о его работоспособности, прежде всего вспоминают, что в иные годы он мог давать по 300 концертов, не сбавляя темпа. Такое было под стать только декадентам-рокерам лет на двадцать позже. При этом, кажется, что не было в его жизни того пошлого поверхностного блеска, навсегда прилипшего к шоу-бизнесу 70-х.

Просто Брель был слишком экспансивен, ему хотелось необъятного. Хотелось успеть все, почувствовать все. Поэтому он давал своему менеджеру распоряжение не отказываться ни от каких контрактов (после того, как Брель решил покинуть сцену, потребовалось шесть лет, чтобы все их выполнить). Поэтому делал кино, играл на сцене...

Его жадность к жизни, наверное, лучше всего поняла Эдит Пиаф: "Он доходит до предела своих сил, поскольку в песне выражает то, зачем живет, и каждой строкой бьет вас в лицо так, что вы долго потом не можете опомниться".

Ему было интересно "покорять стихии". Воздушную - за штурвалом самолета, морскую - под парусом яхты, людскую - со сцены "Олимпии". И со звуком он боролся точно так же: жил в студии, оттачивая со своими музыкантами каждую ноту и каждую строку, пока все элементы не вставали на свои единственно возможные места. Для записи пластинки после этого требовалось от силы два дубля.

К тому времени экзистенциалисты и битники уже слегка отошли в историю, рок-бунтари еще не вполне появились, обществу требовалась какая-то знаковая фигура. И Жак Брель стал для Европы таким символом, ускользающим и неопределимым до сих пор. Он был артистом. Поэтом, поющим для людей. В нем одном сошлись природное обаяние и легкая загадочность, столь близкий нам трагический взгляд на мир и поистине романтическая нездешность.

"Антибуржуазный пафос"? Кажется, его не было вовсе. Потому что самое действенное средство для подрыва любых устоев - не борьба за правое дело, не туповатый бунт вседозволенности 68-го, а издевка и насмешка.

Люди любили его. Это для них он составлял в цепочки поэтических строк совсем простые и, казалось бы, банальные слова. Публика понимала, что так о "покровах света" или "пламенеющих вулканах" может спеть только тот, кого самого взрывало от любви. И звук его был так же неистов, как то, что таилось между строк.

Иногда Брель-поэт кажется слишком рассудочным - ведь невозможно добиться такого естественного дыхания страсти без тщательного расчета внутренних созвучий и рифм... Но так кажется, пока не услышишь, как бросается он навстречу залу в "Амстердаме", как дрожит его голос в последних замирающих звуках "Не покинь меня"...

Его, дитя города, обожали в больших городах. Он заполнял лучшие концертные залы - парижскую "Олимпию", лондонский "Альберт-Холл", нью-йоркский "Карнеги-холл". А последний в жизни концерт состоялся чуть ли не в сельском клубе. В конце вечера он сказал вставшей перед ним публике: "Спасибо. Это оправдывает пятнадцать лет любви".

Рак легких он не афишировал - уехал на Маркизы, чтобы прожить оставшееся время для себя и близких. Когда за год до смерти, после нескольких лет публичного молчания, вышла его последняя пластинка, и люди сутками стояли в очередях, записывая на ладонях номера, владельцы музыкальных магазинов, заблаговременно распродавшие весь миллионный тираж по подписке, выставляли в витринах зловещие плакатики: "Бреля больше нет". Брель еще был.

Не стало его 9 октября 1978 года. Могила - на кладбище Хива-Оа. В нескольких шагах от Поля Гогена.

Примерно раз в год я снова и снова пытаюсь понять, как составлены вместе слова в его песнях, разобрать его магию на винтики, переписать его строчки на своем языке... Со мной его пластинки: наивный полуакустический "Великий Жак", нервные "Маркизы", бесшабашные "Фламандцы", неистовые концерты в "Олимпии", прощальная запись "Не покинь меня" - изощренные аранжировки старых мастеров звука, зрелый голос. Ни одной лишней ноты. Выстраданные песни. Живые.

НЕЖНЫЕ СЕРДЦА

Песня из к/ф

"Идиот в Париже" (1967)

Есть сердца - там так просторно,

И не успеть в Париж.