Дворянин с партбилетом (из антологии Евтушенко)

Еще в 1938 году Симонов напророчил: «Под Кенигсбергом на рассвете Мы будем ранены вдвоем, Отбудем месяц в лазарете, И выживем, и в бой пойдем. / Святая ярость исступленья, Боев жестокая страда Завяжут наше поколенье В железный узел навсегда». Так оно и случилось.

Сайт: Новые Известия

Он был дворянин из военной династии, и ему приходилось скрывать это. От матери, урожденной княжны Александры Леонидовны Оболенской, тоже умевшей хранить опасные семейные тайны, он знал, что его отец, царский генерал Михаил Афанангелович Симонов, воевал и на германской, и на гражданской войне, а затем вынырнул в Польше. Он попытался вытянуть туда Александру Леонидовну с сыном, но она уже вышла замуж, считая первого мужа убитым, и осталась в России. Я видел ее много раз – она производила сильнейшее впечатление благородной осанкой, красотой и внутренней силой, которой нельзя научить. Она была оттуда – из той России, которая кончилась, рассыпалась по безымянным могилам на родине и по эмигрантским кладбищам от Харбина до Патагонии, уцелев в СССР в редчайших человеческих экземплярах.

Безусловно, в Симонове было и что-то отцовское. Присягнув как офицер советской власти и вступив в партию в начале войны, в момент смертельной опасности для страны, он выполнил свой долг до конца.

Еще в 1938 году Симонов напророчил: «Под Кенигсбергом на рассвете Мы будем ранены вдвоем, Отбудем месяц в лазарете, И выживем, и в бой пойдем. / Святая ярость исступленья, Боев жестокая страда Завяжут наше поколенье В железный узел навсегда». Так оно и случилось.

В июле 1941-го он, 26-летний корреспондент фронтовой газеты, попал в кровавое месиво под Могилевом и только чудом спасся. Через много лет его вдова и сын Алексей согласно завещанию развеяли пепел мужа и отца на том самом месте, где провидение отвело от него смерть, дав ему возможность написать то, что должен был кто-то написать, но выбрав почему-то именно его.

Вернувшись в Москву из той фронтовой командировки, Симонов ночью на переделкинской даче Льва Кассиля за каких-нибудь два-три часа написал стихотворение «Жди меня…», ставшее знаменитейшим на всю войну и на весь XX век. Оно появилось в «Правде», было перепечатано всеми советскими, а также многими газетами мира, начиная с первой полосы «Нью-Йорк таймс». Оно не умрет, пока жив русский язык. До сих пор одним из самых пронзительных стихотворений о войне остается и молитвенное симоновское «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…».

Но тяжелы эполеты славы. Жданов рассказывал, как Сталин, рассматривая сборник лирики Симонова «С тобой и без тебя», спросил: «А какой тираж у этой книжки?» И, услышав в ответ: столько-то тысяч, усмехнулся: «А по-моему, хватило бы двух экземпляров – один для нее, а другой для него». Типичный образчик сталинского византийского юмора.

Однако из-за растущей популярности Симонова Сталин решил приблизить его к себе, сделав депутатом Верховного Совета, главным редактором сначала «Нового мира», затем «Литературной газеты», заместителем генерального секретаря правления Союза писателей, членом президиума Советского комитета защиты мира, членом комитета по Сталинским премиям и завесив его сердце шестью золотыми медалями с собственным профилем. Симонову приходилось всё труднее оставаться прежним Симоновым. Его поэтическая слава превратилась в одиночку, из которой он не мог выбраться.

Используя гипноз сталинской близости и симоновскую отчаявшуюся преданность революции и интернационализму, так романтически звучавшую в стихах об Испании, писателя хищно втягивают в отвратительную антисемитскую игру вокруг так называемых «безродных космополитов» и «врачей-убийц», а заодно в риторику холодной войны.

Слушая, как Симонов публично кается в том, что напечатал в «Новом мире» повесть Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», я, тогда 19-летний мальчишка, не выдержал и выступил против своего любимого поэта. Правда, совсем без злорадства и с огромной болью за него.

К чести Симонова, когда меня после этого исключили из Литинститута, а потом из комсомола, он единственный заступился, не позволив растоптать меня, и напечатал мои стихи, стихи дважды исключенца, что по тем временам было трудно представимо.

Меня резануло, что его подпись стояла под письмом редколлегии «Нового мира», отвергнувшего роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго». В этом письме в лицо одному из самых чистых людей нашей литературы было брошено: «В вашем представлении доктор Живаго – это вершина духа интеллигенции. В нашем представлении – это болото».

Но вопреки всему складывалось стойкое ощущение, что Симонов дурно поступает не по свободному выбору, а по своеобразно понимаемому долгу. Ведь и мужества ему было не занимать. И оно сказывалось не только в его вершинных стихах, но и в лучших страницах прозы, драматургии, публицистики, в мемуарах и документальном кино.

Уникальны его военные дневники, отличающиеся панорамностью и правдивостью. Но цензура их долго не пропускала. Отчаявшись, Константин Михайлович написал письмо Брежневу.

Однажды Симонов рассказал мне, как по пути в Волгоград на открытие вучетичского мемориала он был приглашен в салон-вагон Брежнева и пил с ним всю ночь, вспоминая войну.

– Но он мне ни слова не сказал ни про мои дневники, ни про мое письмо, – горько добавил Симонов.

– Почему же вы не спросили? – удивился я.

Симонов нахмурился, пожал плечами:

– Я человек военной закваски… Если маршал сам не заговаривает с офицером о его письме, офицер не должен спрашивать.

И мне поневоле вспомнилось его грустное довоенное стихотворение о поручике крепости Петропавловск-на-Камчатке. Всю жизнь тот верно служит государству, охраняя клочок земли на самом кончике России. Но в конце концов оказывается этому государству не нужен и получает из Петербурга бумагу об отставке. А заканчивалось стихотворение так:

Холодная казенная бумага,

Нелепая любимая земля…

Дата публикации: 13.01.2012