Неожиданная встреча

Я поступил в ГИТИС в драматический период своей жизни (почти одновременная смерть родителей), и при почти полном отсутствии актёрской практики. Возможно, поэтому мои однокурсники страшно удивлялись, что на сцене я органичен, как «собака», и просто «ходячий конфликт».

Сайт: Сайт драматурга Федора Ландрина

В перерыве между лекциями я зашла в сумрачный (на улице – декабрь) и почему-то, несмотря на приближение сессии, пустынный читальный зал ГИТИСа, села к окну и раскрыла театральный манифест Антонена Арто «Театр и его двой-ник».

Но на карниз с мерзким «каром» плюхнулась ворона и уставилась на меня немигающим взглядом.

По спине пролетела волна колючих мурашек. Невольно поведя плечами, я захлопнула книгу и достала приобретенную в издательском отделе института ещё пахнущую типографской краской книгу режиссёра и педагога Михаила Михайловича Буткевича.

Вдруг скрипнула половица, я вздрогнула и резко обернулась…

Рядом, улыбаясь произведенному эффекту, стоял драматург Фёдор Ландрин.

Что же Вы так пугаете, Борис...

— Лучше — «дядя Фёдор». Ай-ай, неужели решили в режиссёры податься?

Будете отговаривать?..

— Ни в коем разе. Вольному воля…

А вы, какими судьбами забрели в Альма-матер?

— К Лизе заходил, надо было кое-что уточнить, книжка редкая оказалась.

Сценарий пишите? Или роман?

— Пока не знаю. — Распушив пальцем усы, Фёдор Ландрин кивнул на книгу Буткевича. — Второе издание?! Замечательно, нельзя забывать таких потрясающих людей!

Дверь библиографического кабинета приоткрылась, и Лиза Хасанова укоризненно покачала головой.

— Всё-всё, уходим! — беззвучно сказал Ландрин и добавил, когда мы вышли из читального зала: + Может, по чашечке кофе?

— Лучше прогуляемся, пока светло. Кофе уже оскомину набил.

Выйдя из института, мы не спеша пошли в сторону продюсерского факультета.

Михаил Михайлович преподавал у вас актёрское мастерство?

— Нет, Михаил Михайлович занимался исключительно режиссурой, но какая режиссура без актёрского мастерства?! Кстати, набранная им на заочном отделении режиссёрского факультета мастерская впоследствии прославила на всю Европу Анатолия Васильева, который возглавил её после того, как Буткевич покинул ГИТИС. Причин его ухода я не знаю, но Михаил Михайлович был человеком порядочным и исключительно принципиальным, который не терпел фальши ни на сцене, ни в жизни, поэтому часто говорил нелицеприятные вещи прямо в глаза, невзирая на статус собеседника. Однако настоящей любовью МихМиха была театральная импровизации и особенно итальянская комедия дель арте.

Похоже, у Михаила Михайловича были очень интересные занятия по импровизации. Кого вы играли? Труффальдино?

— Почему вдруг Труффальдино? — удивился «дядя Фёдор».

Не знаю. Показалось… — отвела я взгляд.

— Вообще-то, я играл коварного, но трусливого Леандро, — усмехнулся драматург и пробежался цепким взглядом по дворнику-киргизу, царапающему метлой гололедицу. — Михаил Михайлович у нас не преподавал. Проводником его идей в нашей мастерской был Евгений Борисович Каменькович. Мы год репетировали сказку Карло Гоцци «Любовь к трём апельсинам», однако из этой затеи ничего не вышло. К тому же Фоменко, абсолютно претили наши импровизации.

И всё же лично для меня эти занятия не прошли бесследно и спустя пару лет в соавторстве со своим одноклассником, очень хорошим поэтом Сергеем Ловцовым и композитором Юрием Потеенко я написал мюзикл «Любовь к трём апельсинам» (1988 год). Но в Москве конца 80-х испугались такой наглости, как-никак тридцать музыкальных номеров, и нам предложили сделать аудиоверсию для радиостанции «Юность».

Вы назвали Михаила Михайловича МихМихом. Это ваш курс так нежно «окрестил» преподавателя или прозвище перешло к вам по наследству, как «Барт» к нам?

— Ну, во-первых, повторюсь, он у нас не преподавал, это лишь мои личные воспоминания, а не мастерской Фоменко. Однако Михаил Михайлович для меня — это, пожалуй, одно из самых приятных воспоминаний о ГИТИСе. А во-вторых, студенты любят всё сокращать, включая фамилии своих преподавателей: например, «Фома» — Фоменко, «Камень» — Каменькович и т.д. и т.п. «Барт» — это Бартошевич? Да, Алексей Вадимович — умный, мягкий и на редкость обаятельный человек. Всегда смотрю его передачи по телеканалу «Культура».

Предполагаю, что вы с Алексеем Вадимовичем частенько беседовали о драматургии вашего любимого Вильяма Шекспира.

— Не так часто, как хотелось бы. Алексей Вадимович прочитал нам всего 16 лекций.

А помните лекции Елены Георгиевны Короткевич? — расплылась я в невольной улыбке.

— Конечно, помню. Елена Георгиевна — удивительный, я бы даже сказал лучезарный человек и прекрасный преподаватель.

В галерее вашего сайта flandrin.ru, кроме педагогов и студентов вашей мастерской, много портретов легендарных театральных деятелей, например, Марии Осиповны Кнебель. Со всеми ли вы были знакомы лично или размещение их портретов — дань памяти и уважения?

— Естественно и прежде всего — это дань памяти и уважения. Однако в моей галерее размещены портреты только тех людей, с которыми я действительно был знаком. К сожалению, Марию Осиповну я застал на излете её жизни, поэтому мало что могу о ней рассказать.

На своём форуме вы неоднократно вспоминали Розу Абрамовну Сироту и писали, что именно она научила вас профессии, а не Петр Наумович. Что именно Роза Абрамовна вложила в вас?

— В нас! То есть в девять режиссеров нашей мастерской. А написал я гораздо жестче, что Петр Наумович практически ничему не может научить: он — кукловод. — «Дядя Фёдор» взглянул на мое вытянувшееся в изумлении лицо и хитро подмигнул: — Нет, безусловно, он талантливый и обаятельный человек, но талант не передается по наследству: нельзя научить тому, что присуще только тебе. Талант надо найти и воспитать в контексте его индивидуальности, а не делать из него повод для самоутверждения и демонстрации своей «гениальности».

Простите, что перебиваю, но, может быть, в вас говорит обида?

— Обида? Нет, скорее, разочарование, ведь после его спектакля «Борис Годунов» на курсе Оскара Яковлевича Ремеза я хотел поступить именно к Фоменко. Однако вернёмся к Розе Абрамовне. Она пришла к нам наэ втором курсе для постановки дипломного спектакля режиссерской группы по пьесе «Игроки» Н.В.Гоголя. Посмотрев показ наших отрывков, она ошеломила нас своим категорическим вердиктом: «вы делаете «как», совершенно забывая при этом о том «что» вы хотите сказать, а это главное!» И тут же вывела абсолютно поразительную по своей простоте формулу: «сначала вы должны понять «что» вы хотите сказать, потом «как», а между этими «что» и «как» должен быть парадокс». Затем полтора года репетиций, мы досконально разобрали пьесу и, наконец, вышли на площадку, сшивая мизансценами спектакль… Вот тут и подключился Петр Наумович. Он вообще любитель ломать то, что не сам сделал, но Роза Абрамовна внедрила в нас такой жесткий и насквозь замотивированный каркас, который невозможно было испортить. И ещё: Роза Абрамовна научила нас думать не только «что» и «как», но и анализировать любую пьесу с событийно-ситуативной точки зрения, а не копаться в словах персонажей. Поймите, режиссура — это не только творчество, но и ремесло. В частности, то, что сделал Станиславский — это прежде всего ремесло, ибо, как он говорил (точность цитаты не гарантирую): только талантливый человек понимает, какая непостоянная вещь вдохновение.

Среди преподавателей режиссуры вашей мастерской я видела Андрея Торстенсена. К сожалению, в сети (*Интернета) о нём, как о педагоге, нет информации. Не поделитесь впечатлениями?

— О, Андрей Владимирович — замечательный человек из прекрасной актерской семьи, его отец служил актером в Камерном театре у Александра Яковлевича Таирова. Однако после первого курса Андрей Владимирович ушёл из нашей мастерской: то ли он понял, что педагогика не его дело, то ли, как я чуть позже понял, из-за «идеологических» разногласий с Петром Наумовичем. А работать с ним было исключительно спокойно, он всегда стремился вникнуть в ваш замысел и помочь его реализовать.

И ещё: меня смутило, что Евгений Борисович Каменькович оказался среди преподавателей вашей мастерской. Ведь Евгений Борисович был так молод. Это ошибка или в период вашего обучения в ГИТИСе существовала практика: старшие курсы преподавали младшим?

— Никакой ошибки нет. На момент моего поступления в институт Евгений Борисович был самым молодым педагогом на режиссёрском факультете (сейчас он профессор кафедры режиссуры), но к тому времени за его плечами были уже актерский факультет (мастерская Владимира Андреева), работа в театре и режиссерский факультет (мастерская Андрея Гончарова). Что касается второй части вашего вопроса, то со всей определённостью могу сказать, что такой практики не было. Довольно часто студенты-режиссёры приглашали в свои этюды и отрывки студентов из других мастерских, в том числе с актёрского факультета, но о преподавательской деятельности не могло быть и речи.

То есть, получается, что карьера актёра складывается уже в стенах ГИТИСа и более успешные студенты получают приглашения, а менее…

— Совсем необязательно. Есть такая простая штука — как удача… Некоторые актёры очень ярко раскрываются в дипломных спектаклях, а потом – ку-ку, и примеров тому уйма.

У каждого педагогов есть свои любимчики. Вы были…

— Нет, ничьим любимчиком я не был! — вдруг жестко отрезал Ландрин. — Даже мои однокурсники, видя пристрастное отношение ко мне педагогов мастерской, за исключением Николая Васильевича Карпова, старались дистанцироваться от меня. Кому, спрашивается, охота навлекать на себя «праведный» гнев «Мастера»?! Так что, среди однокурсников у меня остался один друг Хосе Луис Чека Понсе, который потом пригласил меня поработать в свой театр-студию «Balagan» в Мадриде. На факультете наиболее благосклонно ко мне относились Михаил Михайлович Буткевич и зам.декана Валентина Георгиевна Ильина, а в институте Нина Петровна Банникова, которая преподавала у нас иностранную литературу, и Елена Георгиевна Короткевич.

Отчего же не боялся «праведного гнева Мастера» ваш друг Хосе Луис? Или к нему, как к иностранцу, было более благосклонное отношение?

— В те времена, то есть на излёте Советского Союза, ещё работал грибоедовский пассаж: «Французик из Бордо…», — хотя он (Хосе Луис) сын обычного испанского бухгалтера. На самом деле Хосе Луис очень добрый и улыбчивый человек, поэтому все относились к нему хорошо и часто помогали.

Однажды ассистент Эфроса Людмила Мейер-Бабкина сказала мне, что Анатолий Васильевич разделял актеров на «светлых» и «тёмных». Какое амплуа было у вас, как у актёра, с вашей точки зрения, и совпадало ли оно с выбранным вашими педагогами?

— Я поступил в ГИТИС в драматический период своей жизни (почти одновременная смерть родителей), и при почти полном отсутствии актёрской практики. Возможно, поэтому мои однокурсники страшно удивлялись, что на сцене я органичен, как «собака», и просто «ходячий конфликт». А педагоги, видимо, в силу этой, царившей тогда в моей душе внутренней конфликтности, культивировали во мне отрицательное обаяние, хотя как показала дальнейшая практика, я, скорее, комический актер. Да и мои однокурсники первое время недоумевали, как этому хмурому человеку удается делать такие смешные этюды и отрывки, от которых они ухахатывались до слёз. Кстати, и Петр Наумович тоже.

И кто же «наградил» вас «отрицательным» обаянием?

— Впервые это прозвучало из уст Евгения Борисовича Каменьковича. Почему — не знаю. Возможно, потому что, повторю, перед самым поступлением я пережил личную драму и, возможно, ещё потому что, в отличие от своих однокурсников, я прошёл не три официальных тура, а ещё и пять личных собеседований с Петром Наумовичем, которые закрепостили меня на первые года полтора.

Ландрин закурил.

При всём кажущемся безразличии к происходящему вокруг этот обаятельный, но немного грустный человек, казалось, замечал любое движение.

И действительно, «дядя Фёдор» вдруг обернулся и кого-то поприветствовал.

Была ли у вас возможность перейти к другому «Мастеру», если не получилось взаимопонимания со своим?

— Да, была, но в ГИТИСе я предпочёл этого не делать, хотя вёл «тайные» переговоры о переходе во ВГИК, в мастерскую Марлена Мартыновича Хуциева, который был «за». Однако переход не состоялся, тогда во ВГИКе были какие-то свои внутри институтские «разборки».

Согласны ли вы с тем утверждением, что дух соперничества в творческих институтах порождает зависть?

— Зависть? Можно, конечно, посмотреть что это такое в этимологическом словаре Фасмера… Однако для себя я трактую это как — «зависеть», иными словами, зависеть от чего-то или от кого-то. У каждого человека, если говорить в терминологии Станиславского, свои предлагаемые обстоятельства жизни. Нет, зависть — это не моё.

Внезапно мимо пролетел очумевший голубь, чуть было не врезавшийся в спешившую на занятия студентку. Охнув, та отскочила в сторону, но, увидев, что опасность миновала, накрыла голову сумкой и с невероятной скоростью для че-ловека на высоченных каблуках бросилась к парадному подъезду института.

- Нет, Москва не город, а сплошная аномальная зона, — рассмеялся «дядя Фёдор».

Не расскажете о забавных ситуациях, свидетелем которых вы были в сту-денческие годы?

— Было много чего забавного и смешного, особенно, если смотреть со стороны. Однажды, на первом курсе, Петр Наумович пришёл на занятия подшофе и, в конце концов, распалился до такой степени, что вскочил на стол и стал отплясывать что-то вроде джиги, читая при этом стихи Пушкина. Вообще, на его репетициях практически всегда было смешно, особенно, когда в приступе «творческого пароксизма» он выскакивал на сцену и, страшно комикуя, что-то показывал актёрам. В конце первого курса я даже показал этюд-пародию «Как репетирует Фоменко», вошедший в экзаменационный показ, кафедра все пять минут этюда хохотала от души, а я потом получил личную похвалу за смелость от М.О.Кнебель. На третьем курсе в отрывке из романа Юрия Трифонова «Старик» (реж. Е.Б.Каменькович) я в образе большевика Браславского со словами: «По этому хутору я пройду Карфагеном!» запустил чайник с горячей водой за кулисы, а тот, ударившись о стену, пролетел над моей головой, с грохотом подкатился к сидящему в зале Петру Наумовичу и налил у его ног лужу — в зале все покатились со смеху. Или хотя бы вспомнить, как крякнул на весь зал Петр Наумович, когда увидел меня в фильме Альгиса Арлаускаса, посвящённом юбилею ГИТИСа — ничего не поделаешь, заноза я в его биографии, хотя и самая талантливая, как утверждал М.М.Буткевич.

Знаю, что на первом курсе студенты актёры и режиссёры выполняют задание: этюд на показ животного. Какое животное выбрали вы, не припомните?

— Животных я, кажется, не показывал, а рыбацкий поплавок — да.

Поплавок?! Боюсь даже себе представить, как это могло выглядеть.

— Было очень смешно, учитывая мои габариты и блестящую лысину.

Возникало ли у вас когда-нибудь желание переквалифицироваться в актёры и было ли разочарование в профессии режиссёра?

— Нет, я никогда не хотел стать актёром, но в ГИТИСе, уже ближе к окончанию, понял, что мог бы стать очень неплохим актером. Роза Абрамовна Сирота даже сравнивала меня по темпераменту с Павлом Луспекаевым. Мог бы, но не стал, вот и весь сказ. О режиссуре… Не смущайтесь, это не больной вопрос. Больным он был в ГИТИСе, и дело не в моих сомнениях, их не было, дело в том, что поневоле начинаешь скукоживаться, когда все пять лет обучения находишься под прицелом и не знаешь: нажмут на курок или нет. Окончательное мнение о профессии режиссёра сложилось у меня, когда на гололёде я сломал шейку бедра. Если в советское время ты зависел от отдела культуры, главного режиссёра и актёров, но при этом занимался тем, что в каком-то смысле формировал вкус зрителей, то сейчас ты зависишь не только от актёрской непосредственной посредственности, фанаберии продюсеров, для которых важнее всего касса, но от воинствующей пошлости основной массы зрителей. В общем, разочарования, как такового нет, но есть твёрдое ощущение, что режиссура все-таки вторичная профессия, а при моём строптивом характере — это невыносимо.

Мне часто приходится слышать, что методы «обучения» режиссёров зачастую жестоки, если не деспотичны. Как вы считаете: впитали ли вы эту деспотическую традицию?

— М-да, земля, как говорится, слухами полнится, так что молва о режиссёрском деспотизме слишком преувеличена. Кричи ни кричи, стучи кулаками по столу ни стучи, но если актёры и прочие работники театра не видят в тебе творческой личности и, более того, индивидуальности (читай: харизмы), дело с места не двинется.

Что касается обучения режиссеров. Так вот, в режиссерские мастерские обычно набирают людей, уже «умудрённых» жизненным опытом, то есть в возрасте (обычно после 25 лет), а в Советском Союзе вообще было негласное правило брать на режиссёрский факультет людей только с высшим образованием. Поэтому человека с практически сложившимся мировоззрением не так уж просто сломать, хотя, конечно, харизма «Мастера» всегда играла важную роль, но, к сожалению, не всегда положительную. Вольно или невольно студент мог перенять манеру своего «Мастера», при этом не имея ни его харизмы и ни его темперамента. Как, например, кричат на репетициях большинство учеников Андрея Александровича Гончарова, не обладая его вулканическим темпераментом. С моей точки зрения, главная задача «Мастера» увидеть в своём студенте творческую индивидуальность и отшлифовать её, а не делать из него (студента) свою копию, ведь копия всегда хуже оригинала. По крайней мере, будучи преподавателем ВГИКа, я всячески стремился к тому, чтобы раскрыть индивидуальность студента, может, поэтому меня и ценил Алексей Владимирович Баталов, который приглашал меня в свою мастерскую, но, к сожалению, «наш роман» с ним не случился.

— Можно ли назвать режиссуру психологией манипулирования?

— Некорректный вопрос. Манипулировать кем: актёром, зрителем, но главное, зачем? Если вопрос касается моих неоднократных высказываний по поводу П.Н.Фоменко и его театра, то повторю: значит, таково его «творческое» обаяние, что он сумел превратить своих учеников в послушных марионеток, но с нашим курсом он справиться не смог, поэтому никого из нас и не называют «фоменками». В идеале режиссер должен стать Автором Спектакля! Однако, в большинстве своём, нынешние режиссёры все-таки интерпретаторы и заложники формы, а не сути, поэтому занимаются, прежде всего, поисками способов воздействия на зрителя, то есть тем, что вы называете «манипулирование».

Как так случилось, что из театрального режиссёра вы вдруг подались в кинематограф?

— Отнюдь и не вдруг. К кинематографу меня тянуло, так сказать, с детства, но театр всегда поражал тем, что — это «здесь и «сейчас» и больше уже никогда не повторится. Однако после защиты диплома в ГИТИСе надо было где-то работать. В провинцию после дипломного спектакля в Таганроге меня как-то не очень тянуло, а работу в Москве, в силу некоторых обстоятельств (сами догадайтесь почему), мне не предлагали. Однако мир не без добрых людей, и моя знакомая (кинорежиссер с киностудии «Центрнаучфильм») предложила мне пройти собеседование с руководителем новой мастерской ВГИКа Еленой Саркисовной Саканян (лауреат «Ники» за фильм «Зубр»). Так я стал преподавателем ВГИКа, а там и до кинематографа рукой подать. Впрочем, мой кинорежиссёрский опыт получился, я бы сказал, скомканным, были лихие 90-е, а затем в силу определённых обстоятельств личного свойства (тяжелая травма бедра выбила меня на два года) пришлось и вовсе отказаться от карьеры кинорежиссёра. Конечно, я мог бы, вернуться в кинематограф, тем более в течение нескольких лет давал частные уроки кинорежиссуры и киномонтажа, но когда включаешь телевизор, то это желание моментально улетучивается, там дела ещё хуже, чем в театре: ну, нельзя же убивать столько людей!

Согласна, в кино с этим явный перебор. И все-таки, кто вы больше: театральный режиссёр или кинорежиссёр?

— Мне, как бывшему инженеру (прим. перед ГИТИСом «дядя Фёдор» закончил МЭИ), казалось бы, должен быть ближе кинематограф, поскольку это больше производство, нежели искусство, но… Нет, я не стал бы отдавать предпочтение тому или иному виду искусства, мне дороги оба, однако по складу характера (строптив очень) мне лучше и, наверное, удобнее работать в кинематографе, потому это краткосрочный процесс и не успеваешь испортить с людьми отношения.

Когда вы поняли, что ваша стезя драматургия?

— Писать я начал ещё до поступления в ГИТИС, но в основном это были зарисовки и маленькие рассказы, кстати, пригодившиеся в процессе учебы. С возрастом любой человек начинает что-то переосмысливать и вольно или невольно прислушивается к движениям своей души. Я не стал исключением, и пришёл к неутешительному выводу, что, как ни крути, профессия режиссёра вещь очень зависимая, а для моей беспокойной натуры — это нож к горлу. К тому же режиссура в кино и театре не давали в полной мере развернуться моему воображению. И потом даже самый авангардистский спектакль и артхаусный фильм имеют литературную основу, будто то сценарий или либретто из нескольких предложений. Ведь, согласитесь, что конструировать жизнь, это очень увлекательное, почти божественное занятие, к тому же результат зависит только от тебя — любимого.

Я не заметила, как мы обошли институт и вернулись к парадному подъезду.

В скверике было пусто и тихо. И только далёкое хриплое карканье вороны иногда разрывало нежный снегопад.

Мне пора на лекцию, — прошелестела я.

— Бегите, — улыбнулся «дядя Фёдор» и стремительно направился к проходной.

Дата публикации: