Нежный друг детей и самоваров (из антологии Евтушенко)

За всю жизнь Хармсу удалось напечатать только два своих «взрослых» стихотворения. Понимая, что шансов на публикацию лирики самовыражения нет и не будет, Хармс стал параллельно писать стихи и рассказы для детских журналов «Еж» и «Чиж». Неправда, что это была халтура, даже если Хармс и его товарищи сами на допросах именно так говорили.

Сайт: Новые Известия

Первое, что я вспоминаю при имени великого абсурдиста Даниила Хармса, – обожаемые с детства стихи: Наклоняли, наклоняли,

Наклоняли самовар,

Но оттуда выбивался

Только пар, пар, пар.

Наклоняли самовар,

Будто шкап, шкап, шкап,

Но оттуда выходило

Только кап, кап, кап.

А еще вспоминается одна история о том, что такое русский абсурд. Он бывает разный – и очаровательный, и непробиваемо тупой.

Году в 1957 я плыл в Комсомольск-на-Амуре на стареньком проржавевшем катерке. Рядом со мной на палубную скамейку плюхнулась только что ввалившаяся на борт с крошечного островка лукавоглазая, хотя сильно немолодая, колхозница:

– Ну чо, поздоровкаемся, чо ли?

Она была в вытертой плюшовке. А у ног в чунях поставила большую ивовую корзину, поверху прикрытую выцветшей тельняшкой.

– Хочешь яиц свеженьких?

Я не отказался. Ее рука нырнула под тельняшку, достала пару яиц и проколола их английской булавкой.

– А вы что, яйца продавать плывете? – спросил я.

– Да нет, сдавать, милок…

– Кому?

– Как это кому? Власти… У нас тут инспекция нагрянула проверять сдачу частных яиц. «Вы, – говорят, – на вашем острове совсем распустились. За год от вас обязательной поставки двадцати процентов яиц в помине не было – и мы их у вас все конфискуем в наказание!» А у нас хозяйства захудалые, едва сотню яиц наскребли. «Ладно, – говорят, – мы дальше поплывем по таким же островам-яйцеутайщикам, а вы отрядите кого-нибудь в Комсомольск, на склад налогового управления со своими повинными яйцами». Мы им по-доброму – давайте лучше вам рублями штраф уплотим, а яйца нам самим нужны. А они ни в какую – только натурой, нашими, то бишь, яйцами. Вот я и навигируюсь по волнам ото всего обчества. А поскольку куры у нас плохо чо-то несутся, наказали эти сто сдать, а другие сто в магазине купить и обратно привезти. Ну, не дурдом ли, милок, а?

– Абсурд, – сказал я, тогда еще удивлявшийся тупости.

Слово это она поняла по-своему.

– Обоссут – это еще мягко… Ты буковку «р» для точности добавь, – вздохнула она.

Вот что вспоминается при имени Даниила Хармса – одного из отцов нашего абсурдизма. Не все русские писатели вышли из «Шинели» Гоголя – Хармс и его коллеги-обэриуты, например, вынырнули из ноздрей мясисто-гостеприимного «Носа».

Родословная самого Хармса (Даниила Ивановича Ювачева) весьма любопытна. Его дедушка, Павел Ювачев, был полотером в Зимнем дворце. Можно вообразить, на какие вещественные тайны, закатывавшиеся в углы и щели будуаров, могла наталкиваться его босая нога на скользилке, прихваченной ремешком.

Отец, Иван Павлович Ювачев, был выпущен штурманом из технического училища при морском ведомстве в Кронштадте. Назначение получил на Черное море. Казалось бы, сын полотера, несший офицерскую службу, должен испытывать почти религиозное чувство к царской семье. Ан нет, через несколько лет он примкнул к террористам-народовольцам, проходил по знаменитому процессу «14-ти» и 28 сентября 1884 года был приговорен к смертной казни через повешение, но вскоре приговор заменили 15-ю годами каторги. Первые четыре года осужденному пришлось отбывать в одиночке сначала Петропавловской, а затем Шлиссельбургской крепости. На сахалинской каторге два года он проработал в ножных кандалах, потом стал заведовать метеостанцией. В 1895 году, за четыре года до конца срока, был неожиданно освобожден.

И вскоре превратился из неисправимого атеиста в воинствующего христианина, да еще и мистика. После каторги жил во Владивостоке. Совершил кругосветное плавание. В 1899 году вернулся в Петербург и совершенно необъяснимо получил место в инспекции Управления сберегательными кассами. Выпустил две биографические книги: «Восемь лет на Сахалине» (1901) и «Шлиссельбургская крепость» (1907) и несколько проповеднических брошюр.

В 1903 году Иван Павлович женился на будущей матери Даниила Хармса, но кто она была? Надежда Ивановна Колюбакина, тоже из дворцовой челяди, как и дед поэта, полотер. Она заведовала прачечной в убежище принцессы Ольденбургской, а затем стала начальницей убежища, где жили освободившиеся из тюрем женщины. О родовых корнях Хармса можно написать авантюрный романище. Да и о самом Данииле – вторую его часть.

Он учился в Петершуле на Большой Конюшенной, с детства владел немецким и английским языками. В 1924 году поступил в Ленинградский электротехникум, но через год бросил его, чтобы не отвлекаться от занятий литературой.

Хаос Гражданской войны, которую он пережил, был одним из величайших абсурдов истории, и нужно было стать абсурдистом, чтобы этот абсурд выразить. Он встретился с целой плеядой молодых людей, не выбравших ни борьбу против советской власти, ни ее поддержку. Они выбрали обэриутство. Они хотели быть выше политики. Называли себя чинарями – сей смутный титул, возможно, происходил от надменного эпикурейства, позволяющего чин-чинарем забавляться шуточками-обэриуточками во время чумы. В ядро ОБЭРИУ (Объединения реального искусства) входили Александр Введенский, Яков Друскин, Леонид Липавский, Дойвбер Левин, Игорь Бахтерев, Юрий Владимиров, Константин Вагинов, Николай Олейников и Даниил Хармс. Как-то сбоку – вроде с ними, но больше сам с собой – располагался Николай Заболоцкий.

За всю жизнь Хармсу удалось напечатать только два своих «взрослых» стихотворения. Понимая, что шансов на публикацию лирики самовыражения нет и не будет, Хармс стал параллельно писать стихи и рассказы для детских журналов «Еж» и «Чиж». Неправда, что это была халтура, даже если Хармс и его товарищи сами на допросах именно так говорили. Было столько поэтической прелести в «Веселых чижах», написанных Хармсом совместно с С.Я. Маршаком, или в целиком хармсовском «Иван Иваныче Самоваре», или в гениальном переводе с немецкого стихов Вильгельма Буша о Каспаре Шлихе и его собаках, – в переводе, который я декламировал в детстве наизусть, да и сейчас помню.

У обэриутов был литературно-медицинский принцип предварительной прививки микробов абсурда самим себе в целях усиления иммунитета от их массового вторжения.

Но так получилось, что и сарказм, и надпартийность на фоне нарастающей кремлевской паранойи начинали выглядеть как притворяющаяся ернической заумью «вражескость», более пугающая начальство, чем примитивная антисоветская пропаганда, именно своей непонятностью.

В этом, собственно, разгадка того, почему Н.С. Хрущев с неадекватной яростью набросился на абстракционизм, хотя какая-нибудь вполне реалистическая картина с инвалидом-обрубком на деревянной платформе, катящейся на подшипниках, могла быть в сотни раз опасней для номенклатуры.

В тоталитарном обществе у обэриутов не было будущего.

Они это понимали, но другими быть уже не могли.

Показания арестованного Даниила Хармса были полностью выдержаны в духе абсурдизма: «…моя книжка «Иван Иваныч Самовар» является антисоветской в силу своей абсолютной, сознательно проведенной мною оторванности от конкретной советской действительности. Это – типично буржуазная детская книжка… Кроме того, в этой книжке мною сознательно идеализируется мещански-кулацкая крепкая семья с огромным самоваром – символом мещанского благополучия».

Самовары, тем не менее, выжили.

А вот Хармс нет.

* * *

Нежный друг детей и самоваров,

русского абсурда чародей,

жаль, что ты не выжил от ударов,

Хармс из чударей и чинарей.

Нам не надо ханства-богдыханства

и за хамство позднего стыда.

Если б нам второго

Бог дал Хармса!

Жаль, что так не будет никогда.

Евгений ЕВТУШЕНКО

Дата публикации: 21.11.2008