Я в этой жизни рано стал ребенком

Автор гениальных одностиший рассказал о песнях своего детства.

Сайт: Комсомольская правда

Наше детство – это друзья, это школа, это первая любовь, первые драки, поражения. Это наш двор, это все самое-самое интересное, и все впервые. Это планы на будущее, это стихи. Сегодня у нас в гостях поэт, киноактер, телеведущий, и просто очень остроумный человек Владимир Вишневский.

– Я очень рад оказаться у тебя в эфире.

Ты как был большой ребенок, так и остался.

– Я же написал: «Я в этой жизни рано стал ребенком». Теперь я пишу стихи своей дочери, которую считаю высокопрофессиональным ребенком уже с пеленок. Попав в логотип «Песни нашего детства», мне не надо ничего лишнего спрашивать, и с тобой все понятно. Хочу тебе доверительно рассказать одну вещь. Вот уже третье лето, включая минувшее, я примерно две недели живу за рулем – мы с тобой живем часто за рулем и сочиняем стихи, мелодии, – в особом режиме. Я ставлю один, второй диск – это пионерские песни нашего детства. Диск, который уже можно достать. И я две недели езжу почти в слезах, с повышенной ностальгией. Мне эти песни не надоедают. Более того, я сейчас не то что с высот, но с некоей умудренностью, понимаю, как они здорово сделаны. И даже то, что они несли идеологическую нагрузку, предъявляли миру не просто ребенка – это были советские дети, которые исподволь всему миру давали пример, как правильно быть детьми. Что мы сегодня маленькие, а завтра станем инженерами, построим города и так далее. И конечно, есть абсолютные хиты. Начну с этой – отрадно, что авторы этой песни живы и здоровы: Пахмутова и Добронравов. «Замечательный вожатый есть, друзья у нас…». И что он играл в футбол, – и подхватывал ансамбль Локтева и Попова. Песня «Эх, хорошо в стране советской жить». Еще песня: «Здравствуй, лагерь пионерский, хорошо живется здесь». Или песня, под которую прошло мое детство, это Кобалевский: «То березка, то рябина, куст осины над рекой. Край родной навек любимый, где найдешь еще такой». И потом голос мальчика-отличника: «Край родной навек любимый» – как будто на саночках съехал. Так и видишь этого мальчика, которому доверили быть солистом. Я фанат Подмосковья, я люблю среднюю полосу. В этом нет пафоса – просто неумение жить дольше месяца в других местах, даже в экзотических. Мы с моим другом, увы ушедшим, замечательным российским поэтом – ты его зал, – Алексеем Дидуровым, который и сам автор культовых песен. Ведь вся страна его знает, и книжка ему посвящена: «Памяти Алексея Дидурова». Тут его портрет. «Когда уйдешь со школьного двора под звуки нестареющего вальса…». Мы сейчас дружим с Димой Харатьяном, у которого роль в фильме «Розыгрыш» была первой. Он тоже очень дружил с Лешей и много делает для его памяти. Все вечера памяти Алексея Дидурова, которые мы проводим – и в этом мы едины. Дима тоже эту песню очень хорошо поет. И когда он делает фальшь-финал: «Спасибо» – пауза – «что конца урокам нет». Это песня, которая при нас стала культовой. И песня, которая нам досталась от родителей: «Здравствуй, милая картошка, пионеров идеал…». Это песня из зари пионерского движения.

А почему там были все время повторы – слово разбивалось? Почему такой поэтический прием?

– Это нормальный поэтический прием.

В советских песнях это было: «А пока-пока-по-камушкам».

– Еще – «Пора-пора-порадуемся…» Еще одна мушкетерская песня!

А началось все с картошки.

– Даже эстетика, которая должна быть тебе более близкой, как автору известных и знаменитых песен. У нас замечательная песенная культура. И пройдя песенный путь, ты это понимаешь, ужаснувшись каким-то вещам. Потому что это не признак молодости – становишься по-хорошему консервативен. Я помню, как эти песни – если убрать идеологию, политику, – в детстве волновали. Я, например, плакал, когда мама пела песню: «За фабричной заставой, где закаты в дыму, жил парнишка кудрявый, лет 17 ему. Рядом с девушкой милой был он тих и несмел…» И дальше, где у меня, у мальчика, наворачивались слезы: «За рабочее дело он ушел воевать», и дальше: «И порубанный шашкой, он на землю упал» – все, герой погиб, мне было его жалко. Я настолько зримо это представлял. Есть детские ослышки – я песню композитора Богословского, великого российского композитора – я горжусь, что последние 10 лет его жизни мы с ним дружили.

Да, он очень гордился дружбой с тобой, и я это много раз слышал. Приглашал тебя в гости и подражал тебе.

– Лучшие пародии 90-х Богословского: «Как я голодал без презентаций». В его 90 лет мы с ним перешли на «ты». Он мне сказал: говори мне «ты». И я через сомнения это делал – дожить бы до столетия Никиты. И эта песня «Темная ночь» – я своим детским слухом слышал так. Где поется: «Эта вера от пули меня…» Я думал, что есть некая женщина Вера, которая хоронила. Сейчас есть друзья, которые очень хорошо знают многие песни. Например, твой недавний гость Аркадий Инин – он потрясающе знает песни. Невольно несешь познавательно-просветительскую миссию. Потому что хочется, чтобы эти песни знали люди молодые. Песни замечательные – их терпкость, их качество воспринимаются сквозь нынешнюю ностальгию. Моя мама очень хорошо пела. Говоря о родителях, невозможно вспоминать песни детства, не переживая потерю родителей, их неизбежный уход. Я вспоминаю те колыбельные, которые они пели. Пой тихий, скромный папа, интеллигентный человек, который из-за своей интеллигентности многого не добился, хотя был очень талантливый инженер. Он пел мне песню, которую если я услышу, то заплачу: «Спи, моя радость, усни. В доме погасли огни».

Она была заставкой к передаче «Спокойной ночи, малыши».

– Как заставку я эту песню не воспринимаю. Отец меня пытался усыпить, отправить к Морфею, этой песней.

А мама что любила?

– Мама любила разные песни. Но великая российская песня, на мой сентиментальный субъективный взгляд, который меня ассоциирует с мамой – я даже ее по радио заказывал – это песня «Далеко-далеко, где кочуют туманы». Оказывается, это пограничная песня. Она не воспринимается как военно-патриотическая песня. Я ее слышу все реже и реже. Песни пионерского лагеря – у нас вожатые пели Визбора, Кукина: «Ну что, мой друг, молчишь, мешает жить Париж».

Да, Юрий Кукин.

– Тогда еще термина не было – авторская песня. Это воспринималось тогда как полуразрешенная культура. Один вожатый, который потом преподавал Историю КПСС, Валера Павлов, и историю – он нам все это нес, и песни Визбора. Визбор – это же целая культура. «Ну что, мой друг, молчишь…» – я помню вожатую, которая пела эту песню, оригинальной внешности, Валя Рябинина, такая цыганка. Ее все обожали, как она пела эти песни. Мы по-детски следили за ее лагерными романами, мы за нее болели, обожали ее. И еще песня, которая тоже звучала как последнее слово: «Что мы люди, а не бобики, им на это наплевать. И где полюс – стали тропики» – это гады-физики на пари перерешали наоборот. Это все воспринималось как последнее слово. В детстве я слышал песню «Поручик Голицын» – в пионерском лагере, задолго до всех споров насчет нее. Пионерские песни слышатся не как барабанно-идеологический призыв. Как эта: «Мы шли под грохот канонады, мы смерти смотрели в лицо. Вперед продвигались отряды спартаковцев юных бойцов». Причем, этот юный барабанщик, который погиб, как Павлик Морозов по-своему, как Орленок. Потом мы стали в пионерском лагере ходить на танцы, общаться с девушками – тоже песни, под которые мы танцевали.

«Льет ли теплый дождь, падает ли снег. Я в подъезде возле дома твоего стою. Жду, что ты пройдешь, а быть может, нет. Стоит мне тебе услышать – ох, как я счастлив!»

– Насчет «счастлив». Я вспомнил, какая песня была для меня знаковой, когда девочка, которая мне нравилась, танцевала с другим. Я понимал, что она предпочитает не меня. Я сидел – и как символ того, как мимо меня грохоча проходит жизнь и меня отодвигает – а я сидел и давал клятву: «Ну ничего, я стану знаменитым, и вы еще меня узнаете». И они узнали. Но дело не в этом. Это песня: «Люди встречаются, люди влюбляются, женятся» – вот эта песня на все века. И припев знаковый: «В свой вагон вошла она, улыбнулась из окна. Солнце глянуло ей вслед – лишь рукой помахал ей в ответ», И я сидел отвергнутый на этих танцах, и по мне проходила эта песня. Какая добрая в отличие от других техногенных явлений. Хотя весь прогре6сс гуманен. Какая добрая придумка: дать каждому порулить, стать солистом – я говорю о караоке. Я написал стихи: «Мечтаю попеть караоке в незнакомой офицерской компании».

Володя, откуда взялись эти короткие, замечательные афористичные стихи? Этот жанр, который ты открыл?

- Резюмируя то, о чем мы говорили, – могу стихами. Это одностишия, я хочу говорить о них меньше. Я отдал этот жанр народу, пусть играют все – это хорошо. Но есть разные стихи. Например, подводя итог тому, о чем мы говорили: «Макулатура и металлолом – все это мы сдавали понапрасну. Но я готов настаивать на том, что детство и советское прекрасно». Один вариант. Другой вариант: «Считалось, что должны смеяться дети. И мы смеялись, раз должны, как эти. За детство счастливое наше, за детство советское наше ответственных вряд ли накажут». Кстати говоря, я стал таким поэтом, а не другим, когда первую ироническую почти стихотворную репризу не побоялся – видимо, я ничего не соображал, – озвучить. Я учился в классе «Б» – ты в каком учился?

В «Б».

– «Бэшники» – это особая каста. Это как левое и правое полушарие, но «бэшники» более творческие люди. Меня послала учительница – я гордился – в соседний класс за глобусом. Ну как в советской школе без глобуса? Это было во втором классе. И я, напитавшись этой наглядной советской агитации, неся этот глобус, вдруг скалькировал плакат и вошел с этим глобусом, будучи еще октябренком, отдал салют и сказал как на плакате: «За детство счастливое наше спасибо, родная страна!» Слава Богу, учительница не поняла, что я имею в виду. Но это была первая ироническая реприза. Конечно, какие-то стихи писались. Но я могу из книжки «Вишневский сад» прочитать самый опасный текст. Судьба: «В советском детстве, в правильной стране, «не трогай пипку» – все грозили мне: родители, детсад и гороно сулили мне последствие одно. «Не трогай пипку», – тыкал мне Хрущев. И окрик руки ставил на учет. И Брежнев заносил домоклов «чмок». Верхи долбили мой телесный низ: не трогать пипку – это ленинизм. Так выживали мы, рукотворя, от 1 сентября до сентября. И не скажу темно, какого дня большая пипка тронула меня. И стронула, по жизни поведя. И направляя, и руководя, и тронут пипкой, и уже ведом, все чаще покидал я отчий дом. Как в СССР, один отдельно взят, ей в разработку шел я на Арбат. Мой выход в город, срочно мне в народ. Все было по-пластунски, вплавь и вброд. О Выхино, о Бибирево, о – Коровино, Мытищи, Строгино! Вот так она вздымала на дела, пером водила и в поход звала. Ей тронут, распрямлялся в полный рост, и дерзновенья простирал до звезд. Я вышел в свет, издав на всю страну под 20 книг. Но книгу лишь одну – не спрашивай, кому посвящена, кого во имя, кем вдохновлена. Пусть так и называется одна: что в память обо мне должно стоять. И сам Зураб не смог бы изваять».

Наше детство – это друзья, это школа. Я вспомнил: «Глобус крутится, вертится, словно шар голубой. Я не знаю, где встретимся… Мелькают города и страны, параллели и меридианы».

– Смотри, как меняются понятия. У меня есть стихи о стыке веков: «Рейтинги, ранги и табели – да что там компьютерный сбой. Какие цвета испохабили – красный и голубой». Ведь когда-то мы пели: «Снятся людям иногда голубые города».

«А вокруг голубая, голубая тайга».

– И экран был голубой. Сейчас он точно голубой, но тем не менее.

«Огонек».

– Да. Я в дневнике записал.

Это история, когда подтекст задавил смысл. Кстати, во Франции с этим борются, с девальвацией слова. Очень строго стоит закон на защите французского языка, чтобы в средствах массовой информации, которые подконтрольны государству – например, телевидение, – говорили не «голубой», а истинное значение. Что спасает слово.

– «Голубой» – слишком сильное слово, к сожалению.

Бараташвили: «И назло другим цветам голубого не отдам».

– Сейчас, поскольку мы говорим о песенной культуре, у меня есть дневниковое соображение. Кто мог себе представить, во что выльется река, которая когда-то начиналась с голубого ручейка. Это большая тема насчет текста и подтекста. Я считаю, что реальность, где происходят страшные вещи. Как я написал: «Когда любая точка невозврата, как жили, нам не жить уже, ребята». У меня есть такая строчка: «Норд-ост – такого ветра больше нет». Зазомбированное слово. Это нужно было, чтобы поколение ушло, чтобы «Норд-ост» ассоциировался с ветром, а не с той трагедией, которая у нас произошла.

А рок-н-ролл был в твоем детстве?

– У меня брат был рокер. Все-таки пионерский лагерь, твист: «Ты никогда не бывал в нашем городе светлом. Над вечерней рекой не бродил до зари. С друзьями ты не ходил по широким проспектам – значит, ты не видал лучший город Земли…». А шейк еще был. Помнишь, была песня, что в лесу был какой-то человек по имени Шейк. Этот Шейк очень рано вставал и целый день шейк танцевал.

А еще у нас в пионерском лагере про Аргентину что-то было. Или – «Мы идем по Уругваю».

– Я эту песню не помню. А еще была пионерская песня «Ке-ла-ла».

А еще: «Меня зовут Мирза, работать мне нельзя. Пускай работает Иван, он выполняет план».

– Это перелицованная. Помнишь, к нам из Японии занесли песню: «У моря, у синего моря с тобою мы рядом, с тобою…». А еще: «Смотрю на залив, и ничуть не жаль, что вновь корабли уплывают вдаль». А помнишь песню «Топ-топ, топает малыш»?

О, Станислав Пожлаков.

– Вот видишь, ты всех их помнишь. «Орлята учатся летать» еще, это вообще была песня!

По-моему, пел Юрий Гуляев, замечательный певец был.

– Мое детство совпало с тем, как вошла в быт и стала популярной песня «Здесь вам не равнина, здесь климат иной», – Высоцкий, «Вертикаль».

«Если друг оказался вдруг и не друг, и не враг, а так. Если сразу не разберешь, плох он или хорош»…

– Помнишь, была песня «Марина, Марина» – и только сейчас я узнал, что ее пел итальянский красавчик Рокко Граната, который недавно российское телевидение в том виде, в каком он сейчас есть, пожилой человек – его привозили. Видимо, на каких-то условиях он поехал, и слава богу. И он пел на фоне своего юного изображения – жестокая была сцена. Это он пел на «Огоньке», на центральном канале. Вообще, итальянские песни переводные тоже имели место. Вообще, переводили песни и в более позднее время, которые были хитами, как мелодии и некий набор слов. Переводили «Генералы песчаных карьеров».

Болотин и Сикорский переводили.

– Был Онегин-Гаджикасимов.

Онегин-Гаджикасимов переводил «Битлз».

– Мне как литератору было забавно, никого не критикуя, услышать: «На долю выпала мою совсем нелегкая судьба…»

«О мани, мани…»

Вишневский:

– А там поется: «О мама, где же ты?». Потеря мамы. А песни совсем глубокого детства: «Тра-та-та, мы везем с собой кота. Чижика, собаку, Петьку-забияку. Обезьяну, попугая – вот компания какая». Проецирует на политическую пестроту, медийные политические персонажи. Просто набор зверей.

Сергей Владимирович Михалков.

– «И шагая через мост, наступил лисе на хвост». По сравнению с теми страшными событиями, которые происходят, инцидентами для ЧП – какое милое приключение – наступил лисе на хвост. Просто мы жили не в предыдущей, а в предпредыдущей эпохе.

Володя, а какая самая любимая, или из самых любимых?

– У меня несколько любимых песен. Я очень люблю песню на стихи замечательной российской поэтессы Инны Гофт: «Скоро осень. За окнами август». Песни самые любимые, наверное, вспомню после эфира – что ж я не назвал? – как обычно, в момент события. Все знают и согласятся, что мы склонны идеализировать свое прошлое и 7 ноября мне уже праздник милый, потому что он связан с тем, что родители собирали гостей, а не годовщина революции. 4 ноября не воспринимаю, а 7 ноября – по-прежнему что-то дергается, и родителей вспоминаешь. Поэтому даже делая поправку на склонность человека в годах приукрашивать и идеализировать свое прошлое, – песни нашего детства настолько терпкие, настолько трогательные, настолько точные и колоритные. И они завязаны на каких-то конкретных воспоминаниях, будь то пионерский лагерь, первая любовь или просто детство. Как я уже написал: «Нам на горшок, иного не дано» – это воспоминание о советском детстве. Но даже с этим, Это всегда в нас. И тот пласт, из которого формируются художественные впечатления и какие-то импульсы – это все наш бэкграунд, говоря своим языком.

А давай споем то, что мы всегда поем, когда собираемся у Вероники Долиной на ее дне рождения – Окуджаву. «Виноградную косточку теплую в землю зарою. И лозу поцелую, и спелые гроздья сорву. И друзей созову, на любовь свое сердце настрою. А иначе зачем на земле этой вечной живу…»

Дата публикации: