Экзальтированный крепкий орешек (из антологии Евтушенко)

Стихи Адалис впервые мне прочитал Александр Межиров в своей комнатке на Солянке, описанной мною в стихотворении «Прогулки по карнизу». Я не встречал никого, кто бы читал чужие стихи с таким наслаждением, как Межиров. Он их пел, закатывая глаза, как тетерев в священный миг токования, смакуя каждое слово, рифму, аллитерацию, благо у Адалис было что посмаковать. Ее стихи, казалось, созданы для чтения вслух – в них всё звенело, переливалось, плескалось. Это было преподавание жизнелюбия, человеколюбия, природолюбия, любвелюбия, вселюбия – через музыку слов.

Сайт: Новые Известия

- Валерия, 'та, которую ждали все', наконец-то провела свои первые сольные концерты в России...

- Я трижды готовилась к этим концертам, и каждый раз мои выступления отменялись с рождением первого, второго и третьего ребенка. Вообще, сольный концерт - непростое дело. К нему надо готовиться, как минимум, за полгода. Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Концерт назначен, а в жизнь врывается то, что для тебя становится более важным. Но главное, что я дала своим детям появиться на свет и сделать первые шаги.

- Как устроен ваш семейный бизнес?

- У нас с Сашей своя компания 'Фамилия Энтертеймент', которая занимается организацией моих концертов и выпуском СD не только для певицы Валерии, но и для других артистов. Есть еще издательство 'Фамилия Паблишинг'. Я по должности - директор, но в офисе бываю нечасто. Здесь главный, конечно, Саша, хотя его профессия - композитор. И если я решаю только свои проблемы, то он - и мои, и безумное количество разных других.

- Кто работает над вашим образом?

- Вещи на каждый день я покупаю сама, а что касается моих модельеров, то предпочитаю в последнее время Пола Смита. Одеваюсь только за границей. У нас тоже появилось много хороших магазинов, где я покупаю концертные костюмы. Искусственно имидж мне никто не создавал. Безусловно, я прислушиваюсь к советам специалистов, но в большинстве случаев следую собственному вкусу. Стилисты приглашаются для каких-то конкретных проектов во время фотосессий, съемок клипов, процесс подготовки, к которым утомителен и долог: от часа до двух занимает нанесение макияжа, примерно столько же уходит на создание прически. При этом надо учесть, что наряды надо менять. Одной здесь, конечно, не справиться.

- Как ваш муж и продюсер относится к различного вида изменениям в вашей внешности?

- Зачастую он сам является вдохновителем перемен в моем облике. А иногда я устраиваю ему сюрпризы, приходя домой с абсолютно другой прической или цветом волос. У него случается легкий шок. Он восклицает: 'Боже! Что ты с собой сделала?'. Так он удивляется дня два, а на третий уже свыкается с моим новым образом. Когда через полгода я намереваюсь опять что-то изменить, удивляется: 'Ты что?! Тебе же так идет эта стрижка!'

- Вас часто называют 'стильная штучка'. Вы себя такой ощущаете?

- Стиль - это индивидуальность, которая сложилась в данный момент времени, а не нечто застывшее в тебе. Это скорее ощущение жизни.

- Что на данный момент вы хотите от жизни?

- Для меня сегодня важно так организоваться, чтобы я развивалась профессионально, и в то же время, чтобы моя семья была счастлива. Это - суперзадача.

- Вы планировали своих детей?

- Я никогда не планировала, когда и сколько детей у меня будет. Между прочим, у моей прабабушки было одиннадцать детей. А сама я только с третьим ребенком поняла, что такое стать матерью. С Аней и Темой все было так быстро - я не успела ничего осознать. Они родились один за другим, с разницей в год и два месяца. Я не гастролировала, но записывала песни, альбомы - была при деле. С Сеней все было иначе: тут я целиком сосредоточилась на ребенке. Можно сказать, устроила себе полноценный декрет! У нас всегда был очень гостеприимный дом, двери не закрывались никогда. Дети изменили нашу жизнь. Сейчас мы живем за городом - для детей там такая благодать! Их и в дом-то не затащишь. Но с этого года на семейном совете было решено на зимний период перебраться в Москву - дети пошли в школу. Они учатся в англо-немецкой школе.

- Говорят, что вы очень волевой человек?

- Вообще, я - известный трудоголик. И если сказать, что вся моя жизнь - борьба с собой, не поверят. Однако действительно бывают ситуации, когда хочется лежать и смотреть в потолок. Но собираешь волю в кулак, потому что за тебя твою работу никто не сделает. Иногда в час ночи проснешься и думаешь: осталось несколько упражнений на тренажерах. Встаешь и идешь.

- Вы часто появляетесь на телевидении не только в клипах, но и в рекламе...

- Прежде всего я должна принять принципиальное решение: соответствует ли то, что я собираюсь рекламировать моим личным представлениям о качестве, эстетике. Пользуюсь ли я этим сама, чтобы с чистой совестью предложить людям. Мне предлагали как-то рекламировать какие-то сжигатели жира, показывали лицензии, сертификаты. Я ответила: 'Извините, нет'. Я никогда не буду рекламировать продукт о котором я, по сути, ничего не знаю. Вспоминаю одну историю, связанную со съемками в рекламе. Несколько лет назад я рекламировала мыло 'Люкс'. Через полгода к нам в офис приходит факс, в котором заказчики обвиняют нас в нарушении договора. Якобы я в каком-то интервью сказала, что сама этим мылом не пользуюсь. Я им звоню и произношу магическую фразу: 'Вы ведь нам даже ни одного образца своей продукции не предоставили'. На следующий день под окнами нашего офиса стоял грузовик с мылом. Запах был весьма и весьма устойчивый. Зато мыла надолго хватило не только самим, но и всем нашим родственникам и друзьям.

- Кто составляет ваш круг общения?

- Коллег среди наших знакомых меньше всего. Дружим с соседями - Леонидом Агутиным, Анжеликой Варум. Наши дети играют вместе. Но в основном общаемся с теми, кто не имеет отношения к сцене. Есть несколько друзей с телевидения...

- Вас с Александром Шульгиным считают идеальной парой.

- На самом деле в этом мире ничего идеального нет. Мы вместе уже 10 лет, а знакомы еще больше. У каждого есть свои недостатки. Но с годами понимания становится все больше. Каждый из нас, мы так договорились, если чувствует свою вину, подойдет и попросит прощения. Но спорим мы в основном по творческим вопросам. Наш семейный и творческий союз начался со ссоры, мы разругались прямо в студии из-за творческих разногласий. Не разговаривали полгода, но работа есть работа, пришлось переступить через эмоции и амбиции, научиться выходить из конфликтных ситуаций. Два года мы просто работали и не помышляли о каких-то отношениях, пока однажды - в День Победы - Саша не предложил мне руку и сердце. В любых семейных отношениях есть свои плюсы и минусы. У нас плюсы в том, что мы очень хорошо знаем и понимаем друг друга. У нас нет проблем с общими темами для разговоров. Минус в том, что мы оба очень эмоциональные, не всегда можем быстро переключиться с рабочих проблем на мирную, домашнюю жизнь. Если нас 'зацепило' в одном, то это переносится на другое. Но все равно плюсов, определенно, больше. Главное, что все мои девичьи мечты сбылись. Более того, у меня та профессия, которой я всегда хотела заниматься, а успех превзошел все мои ожидания. Мы все мечтаем о большой любви и мало задумываемся над тем, во что она должна перерасти в семейных отношениях. Мне очень повезло и с тем, и с другим - с любовью и с семьей. Я и мечтать не могла, что когда-нибудь встречу такого человека, как Саша, - мужа, отца моих детей, моего главного продюсера, автора музыки и слов почти всех моих песен.

- Валерия, вы даете третье интервью за сегодняшний день, съемки закончились, все кругом ходят издерганные, а вы - красивая, свежая, спокойная. Вы что, не устали?

- В таком плотном режиме я живу уже год. Иногда, конечно, устаю. Но эта усталость в основном физического свойства. Концерты - это нелегкий труд, иногда чувствуешь себя опустошенной и выжатой, но потом немножко передохнешь, восстановишь физическую форму и снова ощущаешь в себе столько энергии...оим первым и единственным мужем, географом Иваном Сергеевым, и написала фантастический роман о кусочке древней цивилизации, спрятавшейся в горах Памира. Адалис ныряла в физику, биологию, археологию, космогонию, чистосердечно ставила на социализм. Но ее фантастический роман построения общества духовного братства развивался только внутри нее самой, ничего общего не имея с кровавой реальностью сталинского режима, которому нужны были не романтики, а циники-исполнители.

Она оказалась востребованной только как переводчица, но не как поэт. И, когда Мирзо Турсун-заде перевел на таджикский цикл ее стихов об Индии, их стали печатать как его оригинальные стихи, лишь переведенные ею.

Она вдруг взялась искусственно онеуклюживать свой стих, растягивать строчку до невозможности ощущать ритм, резонерствовать. Куда-то ушла музыка, потерялась упругость слова.

И тут началась расправа с Пастернаком, и ее душа не выдержала. Аделина Адалис пошла на инквизиторское судилище, чтобы хоть «воздержаться», что тогда выглядело как подвиг.

Но, может, это была не она…

С влюбленностью, встречающейся в современной критике лишь у Льва Аннинского, отозвался об этих стихах в том же 1935 году Осип Мандельштам: «Трое товарищей, которых кто-то приволок к себе в комнату читать бюллетени о взятии южанами Шанхая, и мимоза, бросавшая в этой комнате тени на крутящийся потолок, – потолок, крутящийся потому, что на улице в это время пробегали фары первых автомобилей «Амо», и купленный на радостях для четверых литр столового, чей вкус запомнился вместе с мимозой и Шанхаем, – все эти элементы не составляют никакой цепи, никакого искусственного сцепления и могут рассыпаться в любую минуту, потому что сейчас же соберутся в другом месте, в другом сгустке, в других сочетаниях, потому что ничто социально пережитое не пропадет.

И это качество новой лирики, избавляющее ее от необходимости дрожать за то, что порвется хрупкая нить ассоциаций, что выпадет петелька из кружева, что в развитие темы проникнет что-нибудь чужеродное, нарушающее строй, – это качество выступает у Адалис как доверие к жизни во всей ее перекатной полноте».

…31 октября 1958 года в Театре киноактера на тогдашней улице Воровского московские писатели на общем собрании клеймили Бориса Пастернака за роман «Доктор Живаго». Если бы кто-нибудь предсказал тогда, что пройдут годы – и отечественное телевидение поставит многосерийный фильм по этому роману, предсказателя сочли бы сумасшедшим. Вся страна превратилась в театр абсурда, где шел спектакль «народного гнева», разыгрываемого экскаваторщиками, шахтерами, сталеварами, доярками, поносившими по написанным за них шпаргалкам роман, который они в глаза не видели. Как на меня не наседали, я отказался выступать «от имени молодежи», сказав, что читал роман (рукопись мне дал сам Пастернак) и не и нахожу в нем ничего антипатриотического.

Вел собрание казавшийся до этого приличным человеком реабилитатор героев Брестской крепости. Когда, не скрывая верноподданнических судорог, он спросил присутствующих: «Кто за то, чтобы одобрить решение об исключении Пастернака из Союза писателей СССР? Кто против?», суетливо всунув в свой вопрос почти без паузы победное: «Против нет!», а затем: «Кто воздержался?» и сразу перескочил к триумфальному: «Воздержавшихся нет, Борис Пастернак исключен из Союза писателей единогласно», – из задних рядов вдруг раздался тоненький, но возмущенно скрежещущий женский голос:

– Я воздержалась и прошу это записать.

По лицу председательствующего побежали уже не судороги, а нервические конвульсии. Но он собрался и, задыхаясь, выкрикнул:

– Решение принято единогласно! Собрание закрыто!

А женский голос еще сопротивлялся:

– Нет, запишите, что я воздержалась.

Но его заглушило хлопаньем стульев и топотом ног.

Я приподнялся и увидел крошечную длинноносую старушку в темном платье, похожую на черную птичку, всё еще отрицательно жестикулирующую кулачком с зажатым писательским билетом.

– Кто это? – спросил я у Евгения Винокурова, с которым мы оба вообще не голосовали.

– Адалис, – ответил он мне.

Так я увидел Аделину Адалис в первый и последний раз, конечно, если это была действительно она. Все-таки Винокуров мог и обознаться.

Фотографии Адалис, печатающиеся в ее редко издающихся книгах, похожи на ту воздержавшуюся старушку и гораздо меньше на ее стихотворный портрет, написанный Валерием Брюсовым: «Когда во тьме закинут твой Подобный снам Египта профиль, – Что мне, куда влекусь за тьмой, К слепительности ль, к катастрофе ль?»

Дочь Аделины Адалис, Юлия Ивановна, на мой вопрос, была ли ее мама на собрании, где исключали Пастернака, ответила, что родители долго спорили, идти или нет, но, пошла ли туда мать, не помнит.

О взаимоотношениях Пастернака с Адалис, чей роман с Брюсовым был притчей во языцех и заслонял всё остальное, мне ничего не было известно. Но вдруг я наткнулся на впервые опубликованное в 1998 году в нью-йоркском «Новом журнале» давнее стихотворение Адалис, посвященное Пастернаку.

Стихотворение, честно признаюсь, не ахти, но оно было единственной ниточкой, которая могла бы меня вывести к теме «Пастернак – Адалис».

Можно догадаться, что с адресатом послания ее сблизила совместная поездка в Среднюю Азию. Стиль стихотворения Адалис явно пастернаковский, от чего она впоследствии полностью избавилась, но заметно и его влияние личностное: «Не предо мной и не в беде Вам притворяться, друг мой, надо бы Паяльщиком чужих судеб (ужасная рифма. – Е.Е.) И продавцом словесных снадобий. Висков горячих желтизна (очень неуклюжая строчка. – Е.Е.), И птичий глаз, и голос вогнутый (это только для подрифмовки. – Е.Е.), – По ним ли, друг мой, не узнать Калифа доброго инкогнито! На кой горячий ураган, Крутая соль и, сор невиданный, Кишмиш, урюк и курага В одном пайке нам были выданы. И вот, в надежде на масла, На воск, на зелья – в милый край нести, Мы исповедуем Ислам Июньских роз и прочих крайностей! Дворы темны, дома пестры. Гундосит день, огнем торгующий... От Вашей ветреной сестры, От жизни ждать чего могу еще? Забуду ль крупных слов посев, Покой за зорями горбатыми, Когда не раз и не совсем Я утешала Вас цитатами».

Это не роман мужчины и женщины, а скорее его набросок, где, видимо, были и «прочие крайности» – ну, а что еще можно ждать от человека, похожего «на доброго калифа», чья ветреная сестра – сама жизнь? Он, конечно, добр и щедр, но и ответной щедрости ждал. В метафорах не спрячешься, из них уши торчат. Но подобные «не совсем романы» запоминаются надолго. Потому-то, почувствовав, что беда грозит когда-то не утешенному цитатами калифу, Адалис все-таки пошла на то проклятое собрание, чтобы хоть как-то дать знать калифу на плахе, что она не забыла и не предала его. Это, конечно, только предположение, но очень уж вовремя подвернулось мне, может, лишь им двоим известное стихотворение.

Еврейская поэтесса Рахиль Баумволь, именовавшая крошечную худенькую Адалис «крепким орешком», отмечала ее экзальтированность. Так, прослушав стихотворение об Анне Ахматовой, она расплакалась как ребенок.

Стихи Адалис впервые мне прочитал Александр Межиров в своей комнатке на Солянке, описанной мною в стихотворении «Прогулки по карнизу». Я не встречал никого, кто бы читал чужие стихи с таким наслаждением, как Межиров. Он их пел, закатывая глаза, как тетерев в священный миг токования, смакуя каждое слово, рифму, аллитерацию, благо у Адалис было что посмаковать. Ее стихи, казалось, созданы для чтения вслух – в них всё звенело, переливалось, плескалось. Это было преподавание жизнелюбия, человеколюбия, природолюбия, любвелюбия, вселюбия – через музыку слов.

Ее шедевр – восторженно прокомментированный Осипом Мандельштамом «Полуночный разговор», без которого не было бы многих моих стихов, рассвободил меня ритмически и интонационно.

Ехал, ехал я в поле белом,

В тесном тамбуре я курил,

И не помню я, что я делал,

Что попутчикам говорил…

Так написала Аделина Адалис задолго до меня.

Адалис сама была сначала ученицей, а затем цербером-соратницей и последней любовью несчастного, запутавшегося в политических иллюзиях и страстях, исколотого наркотиками Брюсова. Похоронив его, она надолго бежала в пески Туркестана со своим первым и единственным мужем, географом Иваном Сергеевым, и написала фантастический роман о кусочке древней цивилизации, спрятавшейся в горах Памира. Адалис ныряла в физику, биологию, археологию, космогонию, чистосердечно ставила на социализм. Но ее фантастический роман построения общества духовного братства развивался только внутри нее самой, ничего общего не имея с кровавой реальностью сталинского режима, которому нужны были не романтики, а циники-исполнители.

Она оказалась востребованной только как переводчица, но не как поэт. И, когда Мирзо Турсун-заде перевел на таджикский цикл ее стихов об Индии, их стали печатать как его оригинальные стихи, лишь переведенные ею.

Она вдруг взялась искусственно онеуклюживать свой стих, растягивать строчку до невозможности ощущать ритм, резонерствовать. Куда-то ушла музыка, потерялась упругость слова.

И тут началась расправа с Пастернаком, и ее душа не выдержала. Аделина Адалис пошла на инквизиторское судилище, чтобы хоть «воздержаться», что тогда выглядело как подвиг.

Но, может, это была не она…

Дата публикации: 21.03.2008