Пожелавший покоиться

Николай Заболоцкий в русской поэзии оказался уникумом. Он приближался к эстетике чинарей-обэриутов, был с ними близко знаком, но предпочёл пойти своим путём. Путь оказался, тем не менее, опасным.

Сайт: Знаменитости

Ранние его стихи 20-х годов из книги "Столбцы" казались мне произошедшими от живописи и рисунка, от Босха, Дюрера, Калло и Гойи:

Из-за облака сирена

стройно пляшет кек-уок...

В начале 30-х появились тяжёлые, влачащиеся пятистопные ямбы "Лодейникова":

...над садом

И в воздухе мелькали тельца птичьи...

Сын вятского агронома 17-летним подростком пришёл в Москву – учиться. Московская жизнь не заладилась, пришлось перебраться в Ленинград. Тетрадки с аккуратно переписанными стихотворениями он возил на дне своего чемоданишки с места на место.

Наружностью типичный неромантический "бухгалтер", круглолицый, русоволосый, рано вооружившийся круглыми очками, – Николай Заболоцкий в русской поэзии оказался уникумом. Он приближался к эстетике чинарей-обэриутов, был с ними близко знаком, но предпочёл пойти своим путём. Путь оказался, тем не менее, опасным. С 1938 по 1946 год Заболоцкий, как обтекаемо сообщали советские предисловия, "был в Сибири и на Дальнем Востоке". Где именно он был и что там делал – догадаться нетрудно.

Чаша повторника (т.е. севшего второй раз за то, что сидел в первый) Заболоцкого миновала. За что многие потом попрекали его конформизмом и "советским классицизмом". Попрекавшие просто невнимательно читали стихи Заболоцкого. Не мог приспособленец написать такие строки:

Так бей, звонарь, во все колокола!

Но и Равенна мне не помогла.

Десять лет Заболоцкий работал над переводом "Витязя в тигровой шкуре" Руставели. Знай великий Шота русский язык, он и сам не смог бы написать лучше.

На одной из своих последних фотографий улыбающийся Заболоцкий в полосатой пижаме смотрит из окна дачного домика. Смотрит почти не видящими глазами – туберкулёз глазного дна, последствие Сибири и Дальнего Востока.