Рукотворное кино Юрия Норштейна

Если выходишь на улицу и не чувствуешь, как пахнет листва, не видишь, как пузырятся лужи, как старуха в магазине пересчитывает мелочь, оглядывая прилавки, — тебе делать в искусстве нечего.

Автор: Марина Мурзина

Сайт: Аргументы И Факты

ЕГО «Ежик в тумане» назван в Японии лучшим мультфильмом всех времен и народов, а сам он удостоен Ордена Восходящего Солнца. Он делает рукотворное кино: бумага, листы целлулоида, фломастеры, ножницы, скотч, пинцет, который он называет «мой компьютер», станок, свет, камеры… Так он «смастерил» и туман в «Ежике в тумане», и падающий хлопьями снег, и грустноглазую мордочку Волчка из «Сказки сказок», и трогательного Башмачкина в «Шинели».

НА МЕЖДУНАРОДНОМ фестивале анимации «Крок» Норштейн, засучив рукава, босиком, как мастеровой, в переполненном зале три часа рассказывал и показывал иностранным коллегам, как он творит свое кино.

«Анима» — «душа»

— ЧТО такое сделать фильм? Это вытаскивать из себя, отсюда (показывает на сердце. — М. М.) картинки, а не оттуда (показывает на лоб. — М. М.). Фильм должен «прошивать» тебя насквозь. Я не знаю, есть ли в моих фильмах кадры, которые не были бы чувственно связаны с моей жизнью. Даже чтобы понять, в каком ритме падает в кадре снег, нужно прислушаться к ритму работы сердечной мышцы. Вот это чувство жизни должно быть… Раньше о нем не давали забыть дети, теперь внуки. Если выходишь на улицу и не чувствуешь, как пахнет листва, не видишь, как пузырятся лужи, как старуха в магазине пересчитывает мелочь, оглядывая прилавки, — тебе делать в искусстве нечего. И обязательно нужно смотреть, просто смотреть на произведения великого искусства живописи. Очень прочищает мозги, исчезает зависть, пропадает истерика по поводу себя, любимого.

И еще необходимо смотреть немое кино, театр кабуки, клоунаду, Чаплина, пантомиму, балет. Движение, жест выразительнее слова. Я понимаю, что на компьютере многое делается очень легко, но я не стану им пользоваться. Сплошь синтетика. Вода в полиэтилене. Толстой сказал о родниковой воде: «А коли со щепочками — то она еще чище». Что-то в этом роде — «со щепочками». Мультипликация для меня — вот как в детстве я смотрел сквозь объектив «Фотокора» и видел другой мир.

По Фрейду

Я СТАРАЮСЬ, чтобы не было дискомфорта между кадром и собранным у меня в душе. У меня есть кадры, «проклюнувшиеся» из моих детских рисунков-эскизов. Голова младенца, сосущего грудь в «Сказке», — полное портретное сходство с моим полугодовалым сыном Борей, сделана с фотографии, на которой жена держит его, только что проснувшегося, на коленях. Мы не предполагаем, как отзовутся в будущей жизни самые незначительные мелочи жизни сиюминутной. Должна быть кровная связь с изображением. С каким напряжением ты переживаешь кадр — с такой силой он материализуется на экране. Сам по себе кадр с младенцем — это впечатление из моего детства. Моя тетя вышла на фронте замуж, приехала, родила. Но ребенок умер, а молока было много, и она сцеживала его в кружку. Не знаю, что сказал бы по этому поводу Фрейд, но детское впечатление — женская грудь и молоко, — быть может, главный отпечаток на всю мою жизнь. Отсюда и отношение к женщине как к божественному существу.

Для персонажей танцплощадки «Сказки» я пользовался фотографиями моих соседей, детей на фоне бревенчатого сарая. Это абсолютно бесценные свидетельства времени, 1934–1935 года. Люди смотрят прямо тебе в глаза. Дети тех лет. Дети со взрослыми глазами. А ты знаешь: этот умер в тюрьме, тот вышел, но стал инвалидом, другой работал в КГБ…

Как родился облик Акакия Акакиевича? Из детского темечка — тоже сильный отпечаток в душе, когда я увидел пульсирующий «родничок» детской головки. Присоедините впечатление от реальных лиц, не имеющих никакого отношения к моему гоголевскому герою, — великий физик, нобелевский лауреат Петр Капица, дирижер Геннадий Рождественский, великий художник Сарьян, отец оператора Александра Жуковского, с которым я работал… Лица, значительные творческой мгновенностью, «беспамятством», детскостью. В них отпечаталась, «уплотнилась» жизнь. А чем занимается художник? Он уплотняет жизнь в творчестве, всю прожитую жизнь — в одном моменте.

В этом смысле Гоголь обладал волшебным свойством: вставить в предложение одно слово — и все становится неузнаваемым! Например, о флейтисте, «свиставшем когда-то в оркестре». Не «игравшем» и даже не «свистевшем», а «свиставшем»! Или: «Собакевич доехал-таки осетра». Не «доел», а «доехал»! Но только не подумайте, что я живу одной «Шинелью» («Шинель» Норштейн делает уже много лет. — М. М.), хожу таким бледным Пьеро. Нет, все нормально. Как сказал однажды Леша Герман: «Я думал, что увижу «страдания юного Вертера», а увидел веселого человека, который тут же попытался отбить мою спутницу».

Свет — герой фильма

ДЛЯ меня свет — персонаж фильма. Это плоть, вещество, нематериальный мир. Неслучайно мы говорим — «тот свет», «на том свете», а не «в темноте». В детстве я жил в коммунальной квартире. Там был длинный коридор, в открытую дверь ослепительное солнце входило в коридорную тьму. Я до сих пор помню то ощущение сердечной дрожи, что вот сейчас ты перешагнешь эту грань и попадешь в свет, в иной мир. Это я вместе с Волчком выходил из тьмы дома на свет.

В работе, можете считать, я тиран. И если бы я работал не с пятью, а с большим количеством людей, наверно, я стал бы убийцей. С женой (Франческа Ярбусова, художник, соавтор всех картин Норштейна. — М. М.) почти непрерывно ругаюсь. (То есть я ругаюсь, а она молчит.) Мы ведь безжалостны прежде всего к близким. Но точно такие же жестокие требования у меня к самому себе.

Мои фильмы озвучивали великие актеры — Смоктуновский, Баталов. Представляете, звонят Смоктуновскому с «Союзмультфильма», неизвестный режиссер приглашает озвучивать мультфильм «Цапля и журавль». Я боялся сам ему звонить. А он мне потом объяснил: «А я подумал: раз мне звонят — значит, наверно, кино хорошее». А у Баталова терапевтический врачующий голос, спокойствие голоса говорит об огромной силе личности. А Вячеслав Невинный в роли Медвежонка в «Ежике», а это всего десять строчек, был буквально мокрый на озвучании! Вот так работают настоящие артисты. Много лет спустя он мне сказал, что это — одна из лучших его работ.

Чаще всего меня спрашивают, почему я долго не работал. В какой-то момент нас просто попросили из павильона на студии — «постарались» мои коллеги. Нам пришлось создавать свою студию. Помогали Ролан Быков, Александр Сокуров, Андрей Казьмин, Виктор Тинаев… Скажу крамольную фразу: в наибольшей степени мне помешал крах социализма. В каком смысле? Да сколько бы меня ни убеждали, что вот-вот появятся меценаты, спонсоры, — я в это не верю. Не появятся. Во всяком случае, для мультипликации. А система государственных субсидий давала колоссальный результат. Что же касается цензуры, если она не политический сыск, то надо уметь защищать свои фильмы. Да и в какие времена не было цензуры? И кто докажет, что ее нет сейчас?